Страница 16

Ты не обязан быть чистым - это невозможно без лжи. Но ты обязан быть честным. Перед собой. Перед Богом, Которого невозможно обмануть рассуждениями. И если ты не отступишь, если выдержишь этот страх, - тогда, медленно, мучительно, но верно, душа начнёт выходить из мрака. Потому что тьма держится только до тех пор, пока её оправдывают.

В той же болезни, твой друг Ф.Д.

+

БЕЗСОВЕСТНЫЕ ЛЮДИ

+

Опять не спится, друг мой… Ах, не спится, не спится вовсе! Лежу в этой тьме петербургской, ворочаюсь, … и мысли… ну куда, куда от них деваться? Всё кружат, всё возвращаются к одному, к этому страшному, что жжёт душу: что же это такое - человек без совести? Не тот, кто борется с ней, кто мучается, корчится в огне своём, как мой бедный Раскольников, выстраданный до последней капли крови моей, - нет, нет! А тот… тот, кто пал давно, пал в бездну - и даже не заметил, не дрогнул, живёт себе дальше в этой мёртвой, удобной, леденящей тишине внутри… Господи, Господи, страшно-то как, до слёз страшно!

Вижу их перед собой, этих людей моих, словно живых, дышат они, ходят, говорят со мной по ночам. Вот он, Пётр Петрович Лужин… Ах ты, Боже мой! Как он входит в комнату, как улыбается этой своей европейской, вылощенной улыбочкой, как он рассуждал о «целом кафтане», о разумном эгоизме своём - аккуратно, деловито, самодовольно до тошноты! Ты помнишь его, друг мой, помнишь? Для него другой человек - не брат во Христе, не образ Твой, Господи, не вечная душа, а просто вещь, ступенька к выгоде или помеха, которую надобно убрать. Нет в нём никакой вертикали, никакой лестницы: ни вниз, к стыду, к покаянию горькому, ни вверх, к свету Твоему, к благодати! Одна горизонталь проклятая - хочу, беру, мешаешь - уничтожу. И ведь не злодей он какой-нибудь бушующий, с ножом в руке, нет! Он тихий, он удобный, он в мягком кресле своём сидит, шампанское попивает по вечерам, будто день прошёл в тихой гавани. Если Бога нет, думает он в душе своей, то всё позволено - и позволено именно так: бухгалтерски, без лишнего трепета, без мук совести… А совести-то и нет! Нет её, друг мой, нет вовсе - или умерла давно от неупотребления. И вот в этом-то весь ужас, весь чёрный ужас: в этой тишине мёртвой, в этом самодовольстве холодном!

А Свидригайлов… Ох, друг мой, сердце щемит, разрывается, когда вспоминаю его! Ведь умён же был, умнее многих, умнее меня, грешного, - всё видел насквозь, и свою мерзость, и чужую низость, и всю эту грязь человеческую! И что же с того? Что пользы в уме этом остром, как бритва? Всё ему стало равно, всё безвкусно давно - добро ли, зло ли, лишь бы от тоски этой смертельной, метафизической отвлечься хоть на миг, хоть на новое ощущение! Совесть? Да что совесть для него - старая, пыльная игрушка, с которой он то поиграет притворно, то плюнет и засмеётся цинично, издевательски! Помнишь ты сон его страшный про девочку? Помнишь, как он объезжал те грязные заведения накануне? А конец… Нет, нет, не от раскаяния он в себя выстрелил, не от муки совести! От холода этого адского, от пустоты полной, что душу выжгла дотла, от леденящей скуки, где ничего уже не трогает, не жжёт! Вечность ему представилась не огнём геенским, а закоптелой деревенской баней с пауками по углам… Вот его ад, друг мой, вот настоящая кара - не пламя, а вечная, безнадёжная, безысходная скука! Всё испробовал, всё изведал - и остался ни с чем, мёртвый при жизни… Господи, помилуй нас, грешных, не допусти до такого!

А Фёдор Павлович Карамазов, этот шут гороховый, этот паяц мерзкий, этот… Ах, как вспомню - кровь в жилах стынет! Как он кривлялся, как низость свою напоказ выставлял, в похабных анекдотах своих захлёбывался, хохотал, хохотал до слёз! Нарочно, нарочно играл самую гнусную роль - лишь бы не заглянуть в себя настоящего, в эту пустоту страшную, невыносимую, в это «я», которое давно сгнило! Бежит, панически бежит от собственной души, растворяется в клоунаде своей, в гротеске, в шутовстве! Совесть не то чтобы отсутствует - нет, он её пародирует, выворачивает наизнанку, превращает в часть своего похабного спектакля - и хохочет, хохочет, а за хохотом этим - ужас, ужас смертный перед тишиной, перед встречей с самим собой!

И Ставрогин… О, друг мой, это уже… это уже почти трагедия высшая, почти демоническая красота! Была в нём сила необычайная, красота была, и ум, и даже вспышки тоски по цельности утраченной, по чему-то настоящему, живому! Но нет, нет, нет! Воля к одиночеству этому проклятому, к самоутверждению абсолютному - оказалась сильнее всего! Всё испытывал: идеи, чувства, людей, души человеческие - как ощущения новые, и всё вёл в ту же ледяную пустоту, в то же ничто холодное… Исповедь его у Тихона - крик это, крик души, которая уже ничего, ничего не чувствует, даже боли раскаяния, даже стыда!

Что их всех связывает, скажи ты мне, друг мой, скажи скорее? Один корень, один страшный корень: добровольный отказ от со-бытия, от той нити святой, тонкой, что связывает нас с другим как с вечной, бесценной душой, как с братом во Христе! Совесть - это голос любви это, голос ответственности перед Тобой, Господи, и перед каждым человеком! А они рвут, рвут эту нить в корне - и становятся люцеферами, одинокими, замкнутыми вселенными, мёртвыми внутри! Самоубийство души - вот что это такое, медленное, тихое, невидимое… Могут жить долго: один - в довольстве своём, как Лужин, другой - в скуке адской, как Свидригайлов, третий - в шутовстве своём, как Фёдор Павлович, - но угасают, мертвеют постепенно, теряют всё живое…

Есть ли выход, друг мой, есть ли хоть какой? «Пришед же в себя», как в притче о блудном сыне… Со Христом и самый падший, самый мёртвый оживёт, станет человеком вновь! А без Него… страшно, страшно сказать - остаётся лишь окаменелая душа, к которой и прийти-то уже не к чему, нечем!

… Не дай Бог, не дай Бог нам такого конца!