Страница 12

Те молоденькие старшие лейтенанты, которых принял на аэродроме Максимов, со снисходительным юмором приглядываясь к оживлённым лицам и скрипучим кожаным тужуркам — только что, видимо, со склада, — были предвестниками самых необыкновенных событий и в жизни бывалого парашютиста и в истории человечества.

Событие началось, а его почти никто не замечал. Меньше всего сами космонавты. Им было очень некогда.

День начинался с подогнанной Максом к гостинице машины и первого завтрака уже на аэродроме — кружки какао. Затем прыжки в любую погоду, кроме сильного ветра. Тренировались с трамплинов и с двух вышек разной высоты. Парашютные лямки были закреплены на тросах — космонавт катился на них до самой земли. Ноги вместе…

— Бывало, орёшь через электромегафон: "Ноги!" — Чтобы не болтал ими, а держал, как надо.

Через несколько лет Юрий так и надписал Максимову свою фотографию — таинственным, понятным лишь им двоим, словом: "Ноги".

ПРЫЖОК! ЕЩЁ ПРЫЖОК!

Высота всегда страшна. Космонавты тоже переболели "предстартовой лихорадкой", когда сердце начинало неистово стучать, а перед прыжком всего сковывало. "И хочу шагнуть за борт и не могу, — признавался Николаев. — Собрал всю волю, оторвал руки от борта кабины и прыгнул". "Как оттолкнулся от самолёта, не помню, — вторил ему Быковский. — Начал соображать, когда рвануло за лямки и над головой выстрелил купол".

"С раскрытием парашюта у человека снимаются все отрицательные эмоции, настроение резко меняется, приходит чувство радости, — писали позже, анализируя это состояние, Гагарин и Лебедев в книге "Психология и космос". — Люди начинают перекрикиваться друг с другом, иногда даже поют песни". Там же рассказывается история трудного приземления Гагарина и Беляева: сильный ветер сносил обоих к железнодорожному полотну, за которым шли столбы высоковольтной электропередачи, а далее начиналась территория лесоразделочного завода. Приземление на провода и на бревна было одинаково опасным. С места уже сорвался вездеход "Скорая помощь". Но Гагарин благополучно спустился у самых рельсов, а Беляев, поманеврировав, сел на крышу какой-то пристройки.

Гагарин обладал ценным сочетанием юмора и серьёзности: к своей работе он относился серьёзно, но делал её необременительно для других, оставаясь в обиходе шутником и балагуром. Когда, казалось бы, его должны сломить горечь или утомление, он всегда сохранял привычную ровность и спокойствие.

Как-то, близко к концу парашютной практики, Юрий спросил мимоходом:

— Что это Хмара так нахмарился? Случилось что-нибудь?

Фамилию Хмара носил завскладом — укладчик парашютов. Вид у него действительно был последние дни унылый и озабоченный.

— Худо, — отозвался Максимов. — До зарплаты далеко, а дети захворали, оба лежат в больнице, и жена там при них. Передачи носить надо.

Юрий оглянулся на Титова:

— Быстренько подписочку?

Герман понимающе вытащил лист бумаги:

— Организуем.

Вдвоём они обошли всех парашютистов…

Собственно, тут не было ничего из ряда вон выходящего: все охотно пришли на помощь товарищу. Но неладное в выражении его лица первым заметил Юрий.