Страница 64

Таким образом, царская власть постепенно лишалась своего авторитета и поддержки в обществе и народе. Против нее вооружилось все население огромной и довольно пестрой империи, за исключением, быть может, дворянского класса и бюрократических кругов, обязанных режиму своим положением. Да и то условно, так как много дворян и служилых людей понимали необходимость уступок и охотно готовы были идти на таковые.

Высокий трагизм вытекавшего отсюда положения хотя и весьма осторожно, но ярко был подчеркнут в известной речи А. В. Кривошеина[83], одного из популярных министров царского правительства. В этой речи, произнесенной им в 1909 г. на агрономическом съезде в Киеве, словами «мы» и «они» он вынужден был признать наличие в стране двух враждебных друг другу лагерей.

«Мы» — это правящие сферы, «они» — все остальное население империи, объединенное общим недовольством и жаждой перемен.

Правящие сферы во главе с царем выросли и были воспитаны в духе самодержавия, предуказанного России как бы свыше. Для них все либеральные чаяния были не более как «бессмысленные мечтания». Так выразился о них в 1894 г. император Николай II в ответе одной из депутаций, ему представлявшихся[84].

Озлобленная упорством царизма, другая сторона готова была на всякие средства борьбы, причем некоторые революционные кружки не считали себя связанными в этом отношении никакими пределами, доходя до идей пораженчества.

— Чем хуже, тем лучше, — говорили они.

Ясно, что между этими двумя течениями рано или поздно должна была произойти жестокая схватка…

ПОЛИТИЧЕСКАЯ «ВЕСНА» 1904 г.

И ЕЕ ТРАГИЧЕСКИЙ КОНЕЦ

Бывали, впрочем, короткие периоды кажущегося сближения власти с народом. Одним из таковых должно было быть вступление осенью 1904 г. в управление министерством внутренних дел князя Святополк-Мирского[85], объявившего о необходимости взаимного доверия.

К глубокой скорби русских людей, жаждавших эволюционного развития русской государственности, период правительственной «весны», как тогда его назвал А. С. Суворин[86], известный издатель «Нового времени», был недолог и привел к печальным результатам. Он вскрыл лишь ту почти непроходимую пропасть, которая лежала между взглядами правящих сфер и даже наиболее урезанными пожеланиями либерально настроенных общественных кругов.

В ноябре упомянутого года в Петербурге состоялся частный съезд земских и городских деятелей, на котором был выработан перечень необходимейших, по мнению большинства съезда, мероприятий. Он заключал в себе требование народного представительства и установления наиболее элементарных гражданских свобод. В поддержку этим заявлениям в правительственные канцелярии посыпался изо всех углов необъятной России ряд петиций, записок и ходатайств. В обеих столицах были организованы даже небольшие демонстрации учащейся молодежи.

Правительство было, по-видимому, смущено этим общим сочувствием земскому заявлению. Не далеко ли на самом деле оно зашло в своем «попустительстве»?!

И вот в ответ на выраженные земскими деятелями пожелания был выпущен декабрьский именной высочайший указ, коим подтверждалась незыблемость основных законов империи. А дополнительным административным распоряжением разъяснялась недопустимость обсуждения на съездах вопросов политического характера и воспрещались всякого рода противоправительственные сборища и шествия…

Игра в политическую «весну» была закончена. Но взволнованное море не пожелало более успокоиться…

При таких условиях настал бурный 1905 год.

9 января 1905 г. — трагическая дата в летописях русской монархии. В этот день, впоследствии прозванный «Кровавое воскресенье», ярче, чем когда-либо, было констатировано отсутствие доверия и прямой связи у русского царя с его народом.

Огромная толпа столичного работного люда должна была направиться к Зимнему дворцу, чтобы через особую депутацию лично, из рук в руки, вручить своему монарху просьбу, может быть, наивную, несбыточную, об облегчении условий трудовой жизни.