Страница 110

Генерал Сахаров после короткого и малодостойного по редакции лирического вступления, которое он назвал «движением сердца и души», оказался все же вынужденным обратиться, как он выразился, «к логике разума». Считаясь с последней, он также признавал, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение об отречении, «дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших гнуснейших притязаний».

Вице-адмирал Непенин, присоединившись к ходатайствам главнокомандующих, добавлял: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные мне войска… Если решение не будет принято в течение ближайших же часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины».

Таким образом, все запрошенные лица высказались за необходимость отречения императора Николая II от престола, причем доминирующим мотивом служило стремление обеспечить возможность доведения войны до победного конца…

ОТРЕЧЕНИЕ

За ранним обедом в доме главнокомандующего генерал Рузский обратился ко мне и к генералу С. С. Саввичу, главному начальнику снабжения армий фронта, с просьбой быть вместе с ним на послеобеденном докладе у государя императора:

— Ваши мнения как ближайших моих сотрудников будут очень ценными как подкрепление к моим доводам. Государь уже осведомлен о том, что я приеду к нему с вами…

Император Николай ждал нашего прибытия в хорошо известном уже читателю зеленом салоне вагона-столовой. Наружно он казался спокойным, но выглядел бледнее обыкновенного, и на лице его между глазами легли две глубокие складки, свидетельствовавшие о бессонной ночи и переживаемых им тревогах. Государь был одет все в тот же темно-серый бешмет с погонами Кавказского пластунского батальона его имени, перепоясан тонким черным ремешком с серебряными пряжками; на этом поясе спереди висел кинжал в ножнах, оправленный также серебром.

Приветливо встретив нас, государь попросил всех сесть и курить, но я и генерал Саввич невольно продолжали стоять под давлением крайней ответственности предстоящей беседы. Сам государь и утомленный всем предыдущим главнокомандующий сели за стол друг против друга. Генерал Рузский стал медленно и отчетливо докладывать о всех полученных за последние часы сведениях. Когда очередь дошла до телеграммы генерала Алексеева с заключениями главнокомандующих, то генерал Рузский положил телеграфные листки на стол перед государем и просил прочесть их лично.

Дав время государю для внимательного ознакомления с содержанием телеграммы, генерал Рузский высказал твердо и определенно свое мнение, заключавшееся в невозможности для государя при данных условиях принять какое-либо иное решение, кроме того, которое вытекало из советов всех запрошенных лиц.

— Но ведь что скажет Юг? — возразил государь, вспоминая о своей поездке с императрицей по южным городам, где, как нам передавали, царскую чету встречали с энтузиазмом. — Как, наконец, отнесется к этому акту казачество?.. — Голос его стал вибрировать, по-видимому, от горького воспоминания о только что прочитанном ему донесении, касавшемся казаков его конвоя.

— Ваше величество, — сказал генерал Рузский, вставая, — я вас прошу еще выслушать мнение моих помощников, — указал он на нас. — Они самостоятельные и прямые люди, глубоко любящие Россию, притом по своей службе они прикасаются к большему кругу лиц, чем я, их мнение об общей оценке положения полезно.

— Хорошо, — сказал государь, — но только прошу высказываться вполне откровенно.

Мы все очень волновались. Государь обратился ко мне первому.

— Ваше императорское величество, — сказал я, — мне хорошо известна сила вашей любви к Родине. И я уверен, что ради нее, ради спасения династии и возможности доведения войны до благополучного конца вы принесете ту жертву, которую от вас требует обстановка. Я не вижу другого выхода из положения, помимо намеченного председателем Государственной думы и поддерживаемого старшими начальниками действующей армии…

— А вы какого мнения? — обратился государь к моему соседу генералу Саввичу, который, видимо, с трудом сдерживал душившее его волнение.

— Я… я… человек прямой, о котором вы, ваше величество, вероятно, слышали от генерала Дедюлина[170], пользовавшегося вашим исключительным доверием… Я в полной мере присоединяюсь к тому, что доложил вашему величеству генерал Данилов!..

Наступило гробовое молчание.

Государь подошел к столу и несколько раз, по-видимому не отдавая себе отчета, взглянул в прикрытое занавеской окно. Его лицо, обыкновенно малоподвижное, непроизвольно перекосилось каким-то никогда мною раньше не наблюдавшимся движением губ в сторону. Видно было, что в душе его зреет какое-то решение, дорого ему стоящее.