Страница 10

Меня повели под руку в центр полукруга, к танку, на броне которого стоял полковник и тогда он увидел меня. Его лицо резко переменилось: пропало воодушевление, натянулась серьезность и недоумение. Я прекрасно понимал, что он сейчас чувствует и хотел бы умереть в башне, хотел, чтобы тогда кто-нибудь из штурмующих выстрелил в двери, но я стоял здесь, на площади перед штаб-квартирой побежденного СовБеза, что означало крах старого порядка. Я стоял здесь и не знал, что мне делать.

-Друзья, среди этих людей есть человек, которого старый режим обвиняет в самом страшном – в предательстве. В предательстве нас! Этого человека зовут Эрих Штраус…

Я почувствовал, как в воздухе повисло неприятное напряжение. Удивлены были все, ведь каждый верил, что я мертв. Удивились даже парни, которые защищали вместе со мной башню.

-Я предлагаю дать ему слово в свое оправдание, ведь доказательства, приведенные старым режимом, могут оказаться ложными. Каждый из нас прекрасно знает как способны оболгать те, кому ты веришь или с кем делишь стол. Самые близкие могут оказаться предателями и лжецами, что уж говорить о наших врагах! -продолжал Кернер. -Давай, Штраус, поднимись на танк, расскажи, что происходило!

Полковник отошел чуть поодаль, но с брони не слазил, я же выполнил все, что от меня требовали: рассказал все так, как было – с момента получения телеграммы и до настоящего времени. За все время рассказа, который составил где-то минут семь, меня никто не перебил. Никто не жаловался на мороз или усталость после боя. Все молча, навытяжку хари, слушали меня так, будто я говорю приказ, от которого зависит их жизнь. Отчасти, все так и было: от того поверят мне или нет будет зависеть не только моя жизнь. Я рассчитывал, что меня восстановят в звании ну или хотя бы не расстреляют, что уже будет победой, учитывая то, в какое говно затолкали меня СБшники. Когда я закончил речь, в воздухе повисла неловкая пауза, тогда, выждав несколько секунд, Кернер спросил у солдат:

-Ну что? Поверим господину Штраусу?!

Он сказал это очень громко, даже крикнул, чего на морозе делать явно не стоит, но сейчас вынуждала ситуация. Опять тишина. Никто не хотел брать на себя ответственность. Убить? А что, если я говорил правду? Что если это каким-то образом вскроется и моего обвинителя самого осудят за контрреволюцию и тайную работу на СБ? Пощадить? А что, если я предатель? Тогда уже будет совсем очевидно, что мой защитник, человек, который поверил моей слезливой истории – шпион СБ, контра и предатель. Никто не хочет брать на свою голову такую ответственность.

-Ну раз никто не хочет, скажу я! -выждав, произнес Кернер. -Эрих Штраус – мой верный подчиненный и хороший друг! Он всегда был верен делу революции и мне, в частности. -сейчас он уже говорил в мегафон. -Я верю его истории, но понимаю и ваш скептицизм. Его необходимо было бы посадить в застенки до выяснения обстоятельств, но сегодняшняя ситуация не позволяет нам с вами разбрасываться людьми! Враг у ворот, друзья! Не сегодня – завтра в Хохберг придет Ситов. Да, наши люди говорят, что он встретил сопротивление и понял, что граница осталась открытой, а закрыть ее некому. Но ведь он может пойти на сговор с Бонапартами! Они могут пойти на интервенцию! Каждый автомат сейчас на счету! Нам нужно занять подступы к городу, сделать так, чтобы Хохбрег стал непреступной крепостью и сделать это в кратчайшие сроки! Гражданин Штраус будет руководить одной из групп, обороняющих наиболее ближние подступы к столице! Остальные распоряжения вам передаст ваше командование!

Придерживая барашковую шапку, Кернер спрыгнул с брони и отряс с плеч снег. Сержанты скомандовали погрузку, плотные шеренги двинулись в кузовы, а те, кому не хватило места, двинули пехом в сторону ближайших свободных домов, служащих теперь временными квартирами для солдат. Старых жильцов, конечно, на мороз не согнали – переселили пока что во временные ночлежки, через пару дней заселят в дома расстрелянных. Забавно получается – расстрелять нужно минимум столько, чтобы смочь заселить бездомных в квартиры. Я тоже спрыгнул с брони и хотел заговорить с полковником, но тот меня опередил:

-Я уже все услышал, Эрих… Верю ли я тебе? Время покажет, а пока я и сам не знаю. В общем, приказ ты слышал… -он оправил на мне шинель, стряс с лацканов и плеч снег и добавил: -Бери людей и шуруй. Скоро всем покажешь, чего ты стоишь, ну а нет – значит нет!

После конечной «нет» он сильно хлопнул меня по плечу, да так, что я чуть устоял на ногах, мне хотелось высказать ему все, что было на душе, я понимал, почему он мне не верил, но в груди все разрывалось от несправедливости, ведь я говорил абсолютную правду. Я готов был на все, лишь бы меня простили, пусть даже в мозг залазят, если захотят – я знал, что я был прав, но сейчас этого никому не докажешь. Всех башенных оставили со мной, они тоже ничего не хотели говорить, да это и не надо было – все и так все понимали, особенно они. Мы все вместе шли к остальному отряду, расположившемуся недалеко от выезда с площади. Солдатики, еще мальчишки совсем, стояли в три шеренги, рядом с ними грелся грузовичок. На площади у штаб-квартиры остались только расстрельная команда и тройка, они уже заканчивали рассмотрение дел. Проходя мимо, я краем уха услышал:

«Кеппнер – к стенке!»