Страница 7

– Вы запомнили?

– Я караулил этот том в читальне месяц. Каждый вторник заходил проверять: моя фамилия все не поднималась. В итоге нашел у букиниста у Сухаревой башни.

– А вы что читаете? – вопрос прозвучал не как вежливость, а как естественный поворот беседы двух людей, для которых книги – воздух.

– Лескова. И Дюма.

– «Три мушкетера»?

– Да. А «Графа Монте-Кристо» – читаю у Сережи. Отец у него держит лавку колониальных товаров, но книги собирает – с уважением к умственному труду, как он говорит.

– Я его прочла в прошлом году, – сказала Вера. – Теперь Дойля читаю. «Знак четырех» – прекрасен.

– Завидую, – просто сказал Илья. – У нас в гимназии говорят: «Детектив – для слабых умов, не способных к логической стройности». Физика и математика – вот что нужно современному человеку.

– Какие предметы вам нравятся? – переспросила она, возвращаясь к безопасной, школьной почве.

– Физика. Естествознание люблю читать, хоть в программе его уже нет. А вам?

– История. И словесность. Языки даются легче.

– У нас – наоборот, – он чуть усмехнулся. – Современные языки факультатив, а древние в основу. Латынь с греческим. Мука, конечно, но без них в университет не возьмут. Особенно если в медики метишь.

– Вы в медицинский хотите?

– Думаю. Или в Высшее техническое. Там, говорят, дело, а не слова. Можно что-то построить или починить.

– А у нас теперь женские курсы снова открылись, – сказала она, и в ее голосе прозвучала сдержанная горечь. – Говорят, у Пречистенки арендовали помещение.

– Слышал, – кивнул Илья.

– Да. Мама говорит: «Пусть сначала гимназию кончит. А там видно будет».

В этих словах была целая вселенная женской судьбы: «видно будет» означало замужество, необходимость, случай.

Он кивнул снова, но теперь в его молчании читалось не отсутствие мыслей, а понимание этой вселенной, ее законов и границ. Он ничего не добавил – пустых утешений он, как и она, не выносил.

Мимо них, позванивая сбивчивым, дребезжащим колокольчиком, проехали розвальни, груженные матовыми глыбами льда для ледников богатых домов. Холодный товар для сохранения чужого изобилия.

Они дошли до выхода переулка на Волхонку. Здесь улица была шире, шумнее, и ветер пробирал сильнее – рвал полы пальто, бросал в лицо колючую снежную крупку. Мимо, дребезжа, проехала пролетка; у храма Христа Спасителя, чей громадный купол едва угадывался в сгустившейся темноте, редкие прохожие торопливо крестились и спешили к домам. Идти рядом в молчании стало неловко, и они заговорили снова – короткими, отрывистыми фразами, с паузами, которые не были неловкими, а скорее вдумчивыми. О том, как учитель географии путает Африку с Австралией. Как в женской гимназии циркуляром запретили носить ленты шире полувершка – «во избежание тщеславных помыслов». Как в мужской за двойку по Закону Божию оставляют без большого перерыва, заставляя переписывать псалмы.

Он, говоря, слегка наклонил голову набок, будто стараясь быть на одном уровне с ее взглядом. Она же, в пылу рассказа о глупом циркуляре про ленты, на шаг отступила к тротуару – не от страха, а просто чтобы не задирать голову так сильно. Его близость оказалась неожиданно… требовательной к шее.

Обычные школьные жалобы, превращенные в валюту этого странного перемирия. Они обменивались ими без улыбок, без фамильярности, с серьезностью дипломатов, обсуждающих государственные договоры. Каждое слово, каждый кивок устанавливал новую статью в негласном соглашении.

Они вышли к Пречистенским воротам. Здесь, у сквера, где летом зеленели липы, а сейчас чернели голые ветви и сиротливо темнела пустая скамейка, их пути наконец расходились. Остоженка убегала влево и вправо, разводя их по разным сторонам московской жизни.

– Мне налево, – сказала Вера, указывая подбородком в сторону 2-го Ильинского.

– А мне – направо, – отозвался Илья, кивая в сторону Гагаринского.

Он на мгновение задержался, как бы давая ей первой выбрать направление и отойти. Не рыцарский жест, а просто учет того, что его шаг длиннее, и ему нужно время, чтобы не догнать ее случайно на той же стороне улицы.

– Ну… прощайте.

– Прощайте.

Они разошлись, не обернувшись. Ритуал был завершен.

Вера шла домой, и ее мысли были ясны и практичны: «Он не злится. Он даже объяснился. Значит, я не совершила непоправимого. Я восстановила статус-кво». Этого – восстановления справедливости, а не романа – ей и было достаточно. Где-то в глубине вертелась мысль, что статус-кво не предполагает, что ты знаешь имя человека и какие книги он читает. Но эту мысль она решительно отодвинула в сторону.

Илья же, шагая по мерзлой мостовой, думал не о синяке, а о том, как она стояла перед ним – прямая, с высоко поднятым подбородком, с книгами, прижатыми к груди как щит. Ее книги были для нее не грузом, а арсеналом. И в этом он увидел родственную душу.

На душе у обоих было не радостно, а спокойно.

В большой комнате пахло скипидаром и льняным маслом – мать, склонившись у окна, протирала фланелью старую, еще отцовскую шкатулку. Дерево, потемневшее от времени, неохотно отдавало грязь, но под тряпкой проступал благородный ореховый отлив.

– Явилась, путешественница. – В голосе не было упрека, только усталая констатация факта. – А я уж думала, ты до ночи по своим читальням. Ужин на столе, накрыт полотенцем. Будешь – разогрей на керосинке.

Вера кивнула, пристраивая пальто на крючок. Мимоходом отметила: мать сегодня в старом, но любимом платье цвета бутылочного стекла, с глухим воротом – не для выкроек, для себя. Значит, день был полегче.

– Как в гимназии? – спросила Лидия Григорьевна, не оборачиваясь. – Мадемуазель Дюпон не донимала?

– Обычно. Диктант писала. Все хорошо.

Мать удовлетворенно кивнула, возвращаясь к шкатулке. Ее пальцы, все еще красивые, с аккуратными ногтями, двигались неторопливо и точно.

Вечером, сидя за своим столом под матовым светом лампы, Вера открыла дневник. Сначала проверила перо – не расщепилось ли, – обмакнула в чернила, стряхнула лишнюю каплю о горлышко. Перо заскрипело по бумаге.

«18 января. Мария Павловна задала наизусть спор Базарова и Павла Петровича. Надя плакала в уборной – не выучила. Мама купила новые перчатки, шерстяные – прочнее и теплее. В библиотеке наконец вернули “Знак четырех”. Переулок больше не страшен. Пройден. И хорошо. Так и должно быть.»

Про него – ни единого слова. Он не стал событием дня, не стал тайной. Он стал фактом, вписанным в ландшафт. Как дерево или фонарь. Встреча не открыла новую главу, а аккуратно закрыла старую, зашила прореху в ткани ее уверенности. И все же, засыпая, она поймала себя на том, что прокручивает в памяти не удар и не падение, а его голос, когда он сказал: «Мне жаль, что так вышло». Странно, но именно это вспоминалось ярче всего.

Илья тоже не стал делать записей в своей основной тетради – той, где вел учет расходов и переписывал цитаты из Лескова. Но он взял черновик, листок с недельной давности, где корявым, раздраженным почерком было выведено:

«Москва – город, где все играют чужие роли. Настоящих – нет. Один сплошной театр.»

Он провел ровную, решительную черту через эту строку. А на узком поле, мелким, графически четким почерком, добавил:

«Ошибался. Есть. По крайней мере, одна. И, возможно, это меняет уравнение.»

Потом погасил керосинку. В комнате запахло гарью и холодом. Лежа на узкой кровати, он слушал, как за тонкой стеной соседка, служанка из кондитерской, напевала под нос новомодный романс «Я ехала домой». Над Москвой стояла густая, зимняя темнота, вбирающая в себя все звуки. Звезды в разрыве между крышами горели яростно, как точки над «i» в только что поставленной фразе. Точки, завершающие мысль, но не историю.