Страница 17

— И что теперь с нами будет? — всхлипывает она.

— Дома тебе не к чему и показываться, — рассудительно говорит Витя. — Будем жить отдельно.

Ядька в нерешительности. Не зная, что делать, она вдруг поворачивается и бежит по направлению к дому, но Витя, догнав ее, заступает ей дорогу и, обняв ее, горячо говорит:

— Ну куда ты! Старики и так тебя не простят, а со мной тебе плохо не будет! Вон сколько здесь пустых домов стоит, возьмем себе какой-нибудь — и конец этой ненависти.

Крепко взяв ее за руку, он решительно идет вперед. Через минуту молодые люди скрываются за кустами.

Бросив винтовку, Каргуль и Казик сбегают вниз к реке. Оба они то и дело вскрикивают, так как острые камни режут босые ноги.

Внизу они находят дымящийся еще костер, брошенную в спешке палатку. Звякает задетый нечаянно котелок, возле которого тикает на земле будильник…

Каргуль поднимает его, рассматривает в лунном свете и. придя в полное отчаяние, устало садится на камень.

— Витя! — кричит Казик, а эхо добросовестно повторяет: «Ви-и-и-тя!»

— Я-аа-дька!

Продолжая звать каждый своего, они расходятся. Через некоторое время из каменоломни выходит, ведя за узду кобылу, Казик. За кобылой, игриво подскакивая, следует жеребец.

Со стороны леса выходит Каргуль.

— Жеребенка тебе захотелось… — с укором говорит он Казику.

Бабка Леония лежит уже не на печке, а на широкой, удобной кровати. Окна в комнате занавешены, Марыня всхлипывает, а бабка говорит хоть и слабым голосом, но спокойно и с достоинством:

— В кладовую я заглянула, мешки и банки пересчитала. Были бы еще ксендз да Витя — ничего мне больше для смерти не надо.

— Марыня! Беги за ксендзом! — приказывает Казик.

Марыня закутывается в платок — уже зима и за окнами белеет снег.

— Так ведь ксендз этот от немцев оставшийся! — шепчет она мужу.

— Бог один и тут и в Кружевниках.

— А разговор-то у него другой, — упрямится Марыня, — как он бабке грехи отпустит, ежели он ее слов не поймет?

Казик скребет затылок, берет шапку и идет к двери.

— Возьму Каргуля, чтоб перевел. Он знает по-немецки, еще при Франце-Иосифе службу служил, стрелять учился, через чего мимо и пуляет…

— К Каргулю пойдешь? — всплескивает руками Марыня. — Без винтовки?

Оглянувшись вокруг, Казик берет на руки двухлетнего Павлика и выходит.

При его появлении на пороге Каргулевой кухни дети в панике разбегаются. Каргуль встает из-за стола, а его жена, прячась за дверью, протягивает ему винтовку.

— Не бойся, потому как я больше тебя страху полный. Послушай, Каргуль, матке моей конец пришел.

— Каждому из нас конец придет, вечно никто не живет.

— Я к тебе пришел не затем, чтоб ты философию разводил, а чтоб переводчиком у моей матери в ее последней дороге был. — Казик прижимает к себе маленького Павла.

— Да она скорей дьяволу обрадуется, чем мне, — говорит Каргуль, проверяя магазин у винтовки.

— Ей уже не выбирать теперь. Ее расчет с жизнью законченный. Она уходит. А мы-то вот останемся, так что у нас еще будет случай рассчитаться.

— Ох, уж лучше я пойду за ксендзом повторять, чем тебя тут слушать! — говорит Каргуль, направляясь к дверям.

Казик, кивнув на винтовку, кладет ему на плечо руку:

— Оставь.

— А черт тебя знает, как ты меня за мою услугу отблагодаришь, — не соглашается Каргуль.

— На эту неделю и одних похорон хватит, — обещает Казик.

Над кроватью бабки склоняется седовласый ксендз, рядом стоит на коленях Каргуль — так ему удобнее слушать, что шепчет старушка. Он переводит услышанное священнику, помогая себе жестами, когда не хватает слов.

— We

Следом за ним по-польски шепчет Каргуль: