Страница 41

— Что же мне остается делать, Ричард? Одно: положиться на время. Вот другое письмо из Коннектикута, но оно сообщает по существу то же, что первое. Утешительно для меня в английских известиях то, что он должен был получить мое известие до отплытия корабля.

— Это печально, Дюк, действительно печально! Теперь все мои планы насчет пристройки флигелей к дому пошли к черту. Я велел оседлать лошадей и хотел отправиться с тобою и сообщить тебе очень важную вещь. Ты все толкуешь о копях…

— Не говори о копях, — перебил судья, — я обязан безотлагательно исполнить долг. Мне придется посвятить весь день писанию; и ты должен мне помочь, Ричард! Я не могу воспользоваться услугами Оливера в таком секретном и важном деле.

— Нет, нет, Дюк! — воскликнул шериф, пожимая ему руку. — я — твой помощник! Мы дети родных сестер, а, в конце концов, кровь — лучший цемент дружбы. Да, да, серебряная жила от нас не уйдет. Ею можно будет заняться в другое время. Тебе, вероятно, нужен Дирк Ван?

Мармадюк ответил утвердительно на этот вопрос, и шериф, отложив всякое попечение о поездке, послал слугу за Дирком Ван-дер-Скуль.

В деревне Темпльтон жили в то время всего два юриста.

Одного из них мы уже видели в баре «Храброго драгуна»,

Другой был джентльмен, которого Ричард дружески, но фамильярно называл Дирком Ваном. Большое добродушие, довольно основательное знакомство с своей профессией и достаточная, при существующих обстоятельствах, добросовестность были глазными чертами этого человека, известного поселенца под именем сквайра Ван-дер-Скуль, по прозвищу «голландец».

Весь день судья провел в своей комнате, запершись со своим кузеном и стряпчим[31] и не впуская к себе никого, кроме дочери. Глубокая печаль, очевидно, томившая Мармадюка, передалась отчасти Елизавете. Лицо ее омрачилось и оживление заметно упало. Эдвардс, внимательно и с удивлением следивший за этой переменой настроения, заметил раз слезу, скользнувшую по ее щеке и придававшую ее глазам выражение мягкости, не всегда им свойственное.

— Вы получили какие-нибудь дурные известия, мисс Темпль? — спросил он с участием, которое заставило Луизу Грант быстро поднять голову над шитьем и покраснеть от этого движения. — Я бы предложил свои услуги вашему отцу, если, как я подозреваю, ему нужно послать кого-нибудь в отдаленную местность и если это будет вам приятно.

— Мы действительно получили дурные известия, — отвечала Елизавета, — и, возможно, что моему отцу придется уехать на короткое время, если только мне не удастся убедить его доверить это дело кузену Ричарду, отъезд которого представляет некоторые неудобства ввиду его служебного положения.

Молодой человек помолчал немного и, слегка покраснев, сказал:

— Если оно такого рода, что я смогу его исполнить…

— Оно такого рода, что может быть доверено только тому, кого мы знаем — одному из нас.

— Неужели вы не знаете меня? — воскликнул Эдвардс с жаром, который проявлялся у него очень редко, даже в минуты откровенного разговора. — Неужели, прожив пять месяцев под вашей кровлей, я для вас незнакомец?

Елизавета продолжала заниматься вышиванием. Она нагнула голову, как будто желая поправить кисею, но рука ее дрогнула, щеки покраснели, и грустное выражение глаз сменилось другим, когда она сказала:

— Много ли мы знаем о вас, мистер Эдвардс?

— Много ли? — переспросил молодой человек, переводя взгляд на кроткое лицо Луизы, тоже оживившееся любопытством. — Много ли! Я столько времени прожил в вашем доме, и вы меня не знаете?

Елизавета медленно подняла голову, и смущенное выражение ее лица сменилось улыбкой.

— Мы, действительно, знаем, сэр, что вас зовут Оливер Эдвардс. Я слыхала от моей подруги, мисс Грант, что вы уроженец…

— Елизавета! — воскликнула Луиза, покраснев и дрожа. — Вы меня не поняли, дорогая мисс Темпль; я… я… это было только предположение. Кроме того, если мистер Эдвардс в родстве с туземцами, то разве мы можем упрекнуть его в этом? Чем же мы лучше его? Особенно я, дочь бедного и бесприютного пастора?