Страница 19

Я пришла в офис в семь утра. Не потому что нужно — потому что не спалось. Третья ночь подряд. Сначала снился папа Крис — живой, с газетой и кофе, — а потом я просыпалась и вспоминала, что его нет. И заснуть снова не получалось.

«Аркстоун» встретил меня тишиной. Я включила свет в коридоре, прошла мимо пустых кабинетов. Кофемашина молчала. Его кружка — синяя, с отколотым краем, стояла нетронутой на полке. Я провела пальцем по ободку. Холодная. Я могла бы заварить себе, но не стала. Это было бы как-то... неправильно. Как будто я пытаюсь занять его место. А я не пыталась. Пошла дальше.

На рабочем столе компьютера — папка «Лорел». Я не открывала её сто лет. Фотографии со школы, с вечеринок, с того лета, когда мы угнали старый пикап и поехали за город. Она прислала их три года назад. «Чтобы ты не забыла, какой ты была счастливой». Я не удалила и не ответила. Папка так и лежала — немым укором.

Сегодня он приходит.

Натаниэль.

Семь лет. Семь лет я не видела его — с того дня, как он уехал во второй раз, оставив меня у стены в ванной с дрожащими коленями и бешеным сердцем. Я запретила себе помнить. Закончила университет. Пошла работать к папе Крису. Выстроила жизнь — взрослую, понятную, без драм. А потом гроб опустили в землю, и я обернулась — и увидела его на аллее. Чёрное пальто, мокрое от дождя. И вся моя взрослость рассыпалась.

Теперь он не просто приехал. Он остаётся.

Я посмотрела на часы. Ещё три дня назад я не знала, что буду сидеть здесь и ждать его. Но завещание решило всё.

За три дня до этого мы сидели у нотариуса.

Душный кабинет. Запах старой бумаги и одеколона. Мама рядом — прямая, как струна, в чёрном платье, которое висело на ней мешком. Она похудела за эти дни — я видела по ключицам, по тому, как костяшки выпирали на руках.

Натаниэль сидел напротив. Прилетел в день похорон. Держался особняком. Ночевал в отеле. На похоронах стоял с каменным лицом — ни слезинки, ни слова. Я ненавидела его за это. Хоть бы раз дрогнул.

Нотариус — пожилой мужчина в очках — монотонно зачитывал текст. Я почти не слушала, пока не прозвучало:

— «...передаю управление компанией „Аркстоун“ в совместное ведение моему сыну Натаниэлю и моей дочери Женевьеве, в равных долях, при условии совместного управления. В случае отказа одной из сторон доля переходит в трастовый фонд с ограниченным доступом».

Я подняла глаза. Натаниэль смотрел прямо перед собой. Его лицо не изменилось. Знал? Не знал? Спросить я не могла — горло пересохло.

Когда нотариус закончил, мама тихо спросила:

— Можно мне воды?

Натаниэль поднялся первым. Вышел в коридор и вернулся со стаканом. Протянул ей. Она взяла — пальцы дрожали.

— Спасибо, — прошептала она.

— Пожалуйста.

Мы вышли на улицу втроём. Солнце слепило. Мама покачнулась — он подхватил её быстрее, чем я. Его рука легла ей на локоть. Я смотрела на эту руку и чувствовала, как внутри закипает злость. Где ты был, когда она плакала ночами? Где ты был, когда папа болел?

— Я отвезу, — сказал он.

— Нет, — сказала я. — Отвези маму. Я доберусь сама.

Он посмотрел на меня. Долго. Я не отвела глаз.

— Как хочешь.

Он сел в машину. Мама — рядом. Я смотрела, как они отъезжают, и вернулась в кабинет нотариуса.

Тот собирал бумаги.

— Простите, — сказала я. — Можно вопрос?

— Да, конечно.

— Есть ли способ... изменить условия? Выкупить долю? Передать управление третьему лицу? Что угодно, чтобы не работать с ним напрямую?

Нотариус снял очки и посмотрел на меня устало.

— Госпожа Женевьева, завещание составлено так, что лазеек практически нет. Ваш отец предусмотрел всё. Любая попытка обойти условия приведёт к заморозке активов. Единственный способ избежать совместного управления — отказаться от наследства полностью.

— И тогда компания уйдёт в трастовый фонд?

— Да. С ограниченным доступом. Вы не сможете влиять на решения. Как и господин Натаниэль.

Я стояла и молчала. Отказаться? Потерять всё, что строил папа? Или работать с ним — день за днём, в одном офисе, за одним столом?

— Я поняла, — сказала я. — Спасибо.

И вышла. Выбора не было. Вообще.

Я ехала домой и прокручивала в голове условия завещания. Трастовый фонд. Заморозка активов. Совместное управление. Папа Крис связал нас одной верёвкой — и знал, что делал. Знал, что я не откажусь от компании. Знал, что он не откажется. Интересно, он понимал, на что нас обрекает?

А на следующий день мама позвала нас на ужин.

Она приготовила. Рыба, салат, пирог. Как раньше. Только глаза красные и на предплечье пластырь — порезалась, когда готовила.

— Садись. Натаниэль скоро будет.

— Ты серьёзно? Ужин? Как в старые добрые?

— А что плохого?

— Уже не может быть как раньше. Папы больше нет, мам.

Она поставила салатницу. Руки дрожали.

— Я знаю. Я просыпаюсь каждое утро и вспоминаю. Но если я не буду готовить ужин — что мне останется? Лежать и смотреть в потолок?