Страница 53

Всхлипнув, утираю текущие без остановки слёзы. Хочется закричать, срывая связки и доломать тут все к чертям, но сил нет. Все ушли на то, чтобы отыграть роль заскучавшей суки, с которой по итогу я не справилась, превратив суку в конченную мразь, точнее – «жалкое подобие женщины».

Накатившее воспоминание о звериной ярости в штормовых радужках вызывает неконтролируемый тремор в руках.

То, что Богдан знает о беременности обескуражило и перечеркнуло все мои планы расстаться, если не красиво, то хотя бы так, чтобы минимально задеть за живое. Я тупо, бестолково растерялась и не смогла ничего ни соврать, ни сыграть, чтобы выкрутиться и выправить русло разговора. Паника ударила каждую клетку разрядом ужаса в двести двадцать вольт. В итоге - живое на моих глазах умерло в жесточайших корчах, обагренное ненавистью, бешенством и болью.

- Что ты, блядь, сделала? - стоит в ушах отчаянный, сорванный ор, проломивший мою хлипкую маску и следом меня - в крошево.

С этой сцены, оставшейся в памяти обугленным ожогом, прошел уже добрый час, а у меня всё ещё ощущение, будто Богдан до сих пор стоит надо мной. Сдавливает до пульсирующей боли мои щеки, стесывая слизистую о зубы в кровь. Загнанное, горячее, как мои раскаленные до предела нервы, дыхание обжигает лицо, и я не могу издать ни звука, парализованная этим отчаянием, неверием и бессилием, закованным в варварские доспехи агрессии.

Зажмурившись, чувствую, как Богдан изо всех сил сдерживается, чтобы не ударить. Меня пробирает от животного ужаса и осознания, до чего довела своего мальчика, что он готов переступить через собственные принципы.

- Тварь! Хоть что-то ты чувствуешь? Хоть что-то, блядь, у тебя екает? Смотри на меня! - орет он, встряхивая и сжимая ещё сильнее мое лицо. Я всхлипываю от дикой боли, но не той, что пульсирует под грубой хваткой, а той, что обрушивается на меня водопадом, стоит взглянуть в потемневшие от агонии горечавковые глаза.

- Я…. - выдыхаю, еле ворочая языком, сама не зная, что хочу сказать, но Богдан тут же обрывает.

- Заткнись! Иначе, клянусь… - он сжимает пальцы в кулак, прожигая меня диким взглядом раненого зверя и, задрожав от подступивших слез, отталкивает мое лицо, как нечто мерзкое, чтобы в следующее мгновение со всей дури ударить в экран компьютера, заставляя меня подпрыгнуть в кресле и, захлебываясь истерикой, смотреть, как он сносит все со стола, пинает, крушит и бьет, бьет, бьет, наглядно демонстрируя, что сделал бы со мной.

Дальнейшее помнится смутно, его напалмом выжгло агонией Богдана и смыло потоком моих слез, кроме слов, брошенных напоследок.

- Знаешь, благодаря тебе, я, кажется, понял своего папашу, - усмехнулся Богдан, не скрывая ядовитой горечи. - Он всегда говорил, что некоторым женщинам надо вливать. Думаю, таким, как ты, хотя ты даже не женщина, ты - ее жалкое подобие.

Я тяжело сглатываю, ибо, в сущности, так скоро и будет.

- Но не волнуйся, я не стану, - продолжает Богдан добивать нас обоих. - Не хочу марать руки, да и ты не стоишь тех проблем, что у меня будут, если я ударю. Ты вообще ни хрена не стоишь, кроме, разве что того говна, в котором тебя искупал бывший и вся твоя семейка.

Он хмыкает и, мазнув помертвевшим взглядом в последний раз, уходит, оставляя меня раздавленной букашкой в тягучей смоле тишины и невыносимой боли.

Тяжело сглотнув, пытаюсь выбраться из паутины душащих сознание слов, но они все крутятся на повторе и крутятся.

Мари старается изо всех сил меня утешить, параллельно причитая о том, что зря я отказалась вызвать полицию, но какая полиция, тут бы вздохнуть.

Неизвестно, сколько бы длилась моя истерика, если бы сквозь какофонию разрозненных ощущений, я не почувствовала, как уже давно пульсирующая боль в пояснице приобретает схваткообразный характер, перетекая на низ живота.

Застываю в леденящем ужасе от понимания, что это значит и, плача навзрыд, прошу вызвать мне скорую, мысленно прощаясь со своей сильной, как ее отец, крошкой, которая вынесла со мной столь многое и простила абсолютно все: и мою нерешительность, и страх, и сомнения, и даже мою болезнь, но не то, как я поступила с лучшим в моей жизни мужчиной, который, само собой, стал бы замечательнейшим отцом.