Страница 71

Какая уже разница физиологично ли, насколько долгосрочна перспектива и к чему приведет, если влюбился без памяти? Все равно однажды, если начнешь бороться, либо проиграешь своим чувствам, либо просто проиграешь, третьего не дано. Точнее - для третьего надо изменить свой взгляд на ситуацию, и тогда проигрыш может обернуться счастьем.

Подъезжая к своей вилле на закате, я ещё не знаю, что мое уже ждет меня на террасе.

62. Лариса

- Томми, Кэрри, я приехала, - объявляю с порога и, сбросив сандалии, несусь на задний двор с видом на океан и вулкан. - Идемте скорее смотреть, я проезжала мимо смотровой площадки, там такая очередь - пол острова съехалось! Сказали, вот-вот должно рвануть.

И оно рвануло, как только я выпорхнула на террасу.

Сумеречное небо вспыхивает яркой, огненной вспышкой, рванувшая фонтаном лава из вулканической трещины, озаряет красно-оранжевым пожарищем, но у меня свой тектонический разлом. Задрожав, застываю при виде высокой, мощной фигуры в неизменно-черном и судорожно пытаюсь втянуть пропитанный дымом, едкий воздух.

- К вам гость, мисс, - слышу за спиной голос Кэрри.

- Оставьте нас, - хриплю от удушья и рвущихся наружу чувств, не в силах оторвать стеклянного взгляда от любимых глаз - таких же стеклянных, немигающе застывших на мне, будто не верящих в то, что видят.

Хлопает дверь, небо вспыхивает ещё сильнее, полыхая пожарищем, но мы сгораем в своем собственном огне. Меня скручивает от нечеловеческой боли, глядя, как мой любимый мальчик тяжело сглатывает и явно изо всех сил пытается не дать своему стеклянному, парализованному взгляду разбиться об мой чертов платок: его ноздри трепещут, губы сурово поджимаются в тонкую линию, а ходящие ходуном желваки на впалых щеках и вовсе разбивают сердце. Я хочу протянуть руку, коснуться, успокоить, что-то сказать, но нет ни смелости, ни сил, все, на что их хватает - это вместе с Богданом не давать отчаянному бессилию прорваться наружу.

Прости меня! Ради бога прости! – шевелю бесшумно губами, а в ответ слышу надрывно-изломанное:

- Дура! Чертова идиотка!

- Прости, - всхлипываю, не состояние больше держать в себе эту разрывающую на части агонию. У Богдана тоже не получается совладать с собой. Качая головой, он отводит взгляд, а после срывается с места, чтобы уйти, скрыть боль, слёзы и все то, что мужчинам проявлять не положено, но я не могу ему дать ни секунды приватности, просто не могу, хоть и понимаю разумом, что надо.

Но какой разум, когда на части рвет похлеще извергающего потоки огненной лавы Килауэа?!

Срываюсь следом и лечу за моим мужчиной босиком по черному, ещё не остывшему, горячущему песку.

- Богдан, не уходи! - ухватив его за край футболки, пытаюсь остановить.

- Отпусти, - рычит сдавленным голосом, пытаясь вырваться, но я не позволяю, обнимаю его со спины и, не обращая внимания на обжигающую боль в ступнях, выдыхаю куда-то между окаменевших лопаток:

- Не отпущу! Никогда тебя больше не отпущу, слышишь?

В это мгновение мне совершенно все равно приехал ли мой мальчик просто поговорить или навсегда. Я хочу, чтобы он знал, видел, чувствовал все то невысказанное, запертое на триста замков страхов и сомнений, что я носила в себе каждый день на протяжении всех месяцев вместе и врозь.

Чувствую, как сотрясаются его широкие плечи и едва не осыпаюсь ему под ноги искрошенная пониманием, что сделала со своим сильным, гордым, несгибаемым мужчиной. Втягиваю его запах, касаюсь спины губами и плачу навзрыд.

- Прости меня, я хотела, как лучше…

- Как лучше? - разворачивается он резко, отчего пошатнувшись, не могу скрыть боль в обожженных ступнях, вызывая у него непонимание, а после обреченный смешок. - Боже, что ты творишь?

Не успеваю ответить, как он подхватывает меня, ставя себе на кроссовки и наши лица застывают в паре сантиметров друг от друга. Нерешительно заключаю острые скулы в ладони и, задрожав, захожусь снова в слезах, аккуратно стирая соленые дорожки с колючих щек.

- Прости… я…