Страница 63

Навстречу ему поднялся крепко сбитый рослый йигит, радушно ответил на приветствие. «Где я его видел? — размышлял Торлы, усаживаясь. — Я его определённо где-то видел!»

Хозяин крикнул кому-то в дверь, чтобы принесли чай, и сел напротив гостя. Они обменялись традиционными вопросами вежливости, посетовали на непогоду, помолчали.

Прикрывая рот яшмаком, вошла женщина с двумя чайниками. Она поставила чайники перед мужчинами, присмотрелась к гостю и вдруг отбросила яшмак в сторону.

— Оказывается это ты, Торлы? А я думала, чужой человек зашёл.

— Абадан? — обрадовался Торлы. — Ай, как хорошо! Значит, не заблудился я, попал куда шёл. А вас, должно быть, зовут Клычли? — обратился он к хозяину кибитки.

Тот подтверждающе кивнул:

— Да, Клычли.

— Хорошо! — ещё раз порадовался Торлы. — В этой пыли даже знакомые места разыскать трудно, а я на незнакомое сразу вышел. Вот что значит удача!

— Как там в селе? — спросила Абадан. — Все живы-здоровы? Кого-нибудь из наших видите?

— Отца твоего недавно видел.

— Как он себя чувствует?

— Как и все — и на земле следов не оставляет и на небо не поднимается. Постояли с ним на дороге немного, поговорили. «Как дела, Аннагельды-ага, с существованием?» — спрашиваю. «Пока ещё докучаем аллаху молитвами, — говорит, — Скоро перестанем докучать». «Неужто, — спрашиваю, — богатство вымолили?» «Вымолили, — говорит, — от дохлого ишака подковы! Раньше скакуном нашим ишак был, а нынче нет ни ишака, ни земли, ни хлеба». Сказал и пошёл.

— Разве папа бросил свою мастерскую?

— От мастерской теперь пользы — как от яичной скорлупы.

— Плохо идут дела? Или перестали люди украшения покупать?

— Сейчас весь народ на украшениях держится, — сказал Торлы и улыбнулся невольной шутке. — На базар пойди — одни украшения только и продают. Если хочешь стать богатой, Абадан, бери мешок зерна и иди на базар — принесёшь мешок золотых вещей.

— Зачем они мне! — вздохнула Абадан.

— Вот и люди то же самое говорят: зачем, мол, мне украшения, если живот от голода урчит. Такие времена настали, что полова ячменя — еда, а золото — что придорожный камень. Но баи пользуются сличаем, проклятые!..

— Когда они своё упускали! — заметил Клычли.

— Своё бы — ещё ладно! — подхватил Торлы. — Чужое гребут обеими руками! Такие подлые времена наступили, что хочется плюнуть и уйти, куда глаза глядят. На какой-нибудь дальний колодец уйти и пасти там овец, с овцами жить, чтобы человеческой мерзости не видеть!

— Не все люди одинаковы, — сказал Клычли. — Кто был человек, тот и в беде человеком остался. А мерзость, она и есть мерзость в любых условиях.

— Об этом и говорю! — Торлы стукнул себя кулаком по колену. — Никакой совести не осталось у баев и мулл!

— На пустом месте оставаться нечему. Остаться, братец, может только в том случае, если что-нибудь было.

— Верно говоришь! В любой аул сейчас пойди — кругом дети плачут, хлеба просят. Кто их голоса слышит? Богатые дают хлеб?

— Скорей у пса из пасти кость отнимешь, чем у богатого кусок хлеба.

— Нет, брат Клычли, они дают. Но как дают! За браслет, который стоит в худшем случае пять батманов пшеницы, они дают полбатмана джугары, — вот как они дают! У Бекмурад-бая всё богатство в доме смешано со слезами бедняков. А ишан Сеидахмед, который хорошо умеет отличать чистое от нечистого, бывает в доме Бекмлурада и ничего не говорит ему. Кто же остановит руку алчного, если даже высшие служители бога повесили на рты замок молчания?

Торлы выжидательно посмотрел на Клычли. Тот сказал:

— Разве сачак ишана Сеидахмеда чище, чем сачак бая Бекмурада?