Страница 31

Горько становится, когда рядом с тобой, скрывая слезы, задыхаясь, плачет мужественный, много смертей повидавший мужчина. Доброму Петру Бармину хотелось подняться с постели, подойти к Максиму, обнять его, посидеть рядом с ним, но он понял, что никакие объятия, никакие слова утешения тут не помогут, и потому молчал, вслушиваясь в глухое покашливание товарища и дожидаясь, пока он успокоится сам.

— Сколько раз пытался я вернуться до дому, — прерывисто вздыхая, проговорил наконец Максим, — и где только черти меня не носили! Всяко бывало. А повидать за годы моего бродяжества довелось столько и столько пришлось помучиться, что самому что ни на есть заклятому врагу не пожелаешь… — Максим достал сигарету. — Вот и теперь, дорогой Петруша, не прямой дорогой суждено мне добираться до родных краев, к милой дочке, а кружлять какими-то тайными тропами, ненавистную личину на себя надевать.

— Но у меня, Максим Мартынович, то же самое получается, — возразил Бармин. — Я ведь вместе с тобой этими тропами иду. Ничего не поделаешь, значит, так сложилась наша судьба…

Говорили они тихо, по-русски, не опасаясь того, что старая испанка поймет смысл их разговора, и то, что в эту ночь они находились в зоне республиканцев и в случае чего могли сослаться на Тодора Цолова, успокаивало их.

Только перед утром забылись они в тяжелом сне и проснулись, когда постучала и скрипнула дверью старая смотрительница охотничьего дома.

— Пора вставать, сеньоры, — сказала она, чуть приоткрыв дверь, — кофе я вам сварила…

Странные ее гости, как и подобает хорошо воспитанным мужчинам, побрились, умылись холодной водой, а после завтрака поблагодарили хозяйку и стали предлагать ей деньги. От денег старая испанка наотрез отказалась и долго смотрела вслед уходившим ночным гостям, нахмурив красивые седеющие брови…

На шоссейной дороге Бармину с Максимом удалось устроиться на попутную машину. Оба они с любопытством всматривались в мелькавшие вдоль дороги редкие домики, часовни, овечьи стада. Все чаще машину стали останавливать вооруженные патрули. Они требовали предъявлять документы, и оба русских, следуя совету Хольтцендорфа, показывали бумаги, выданные штабом партизанского отряда, который действовал против мятежников в горных лесах Центральной Кордильеры. Проверив бумаги, патрули пропускали двух путников беспрепятственно. Только один раз проверка чуть не закончилась плохо. Автомобиль остановил патруль анархистов — трое высоких парней в беретах и черно-красных шарфах. Пояса их были увешаны гранатами, у всех троих в руках маузеры. Начали анархисты с беспорядочных выстрелов перед самым носом шофера, послушно остановившего машину. Рыжеватый верзила с роскошными бакенбардами, как видно старший патруля, долго вчитывался в документы Бармина и Селищева, презрительно хмыкнул и грозно закричал:

— Партизаны? Знаем мы ваших партизан! Только по ущельям прячетесь и красоток щупаете, не так ли? А зачем вас дьявол несет в Мадрид, мы еще проверим.

— Чего ты, Мануэль, церемонишься с ними? — перебил второй парень, похожий на вертлявого цыгана. — Хватай их за горло и тащи с машины!

— Позвольте, камарадос, — вежливо сказал Бармин. — Как видите, мы безоружны, так что по вашему требованию сойдем с автомобиля и сами отправимся туда, куда вы прикажете. К тому же мы не испанцы, а русские, и задержка наша может вызвать неприятности. У нас важное задание.

— Русские? — переспросил верзила, сбавляя той. — Если русские, это другое дело. Русских мы уважаем, они воюют как черти. — Он посмотрел на своих товарищей, подумал и сказал, возвращая Бармину бумаги: — Хорошо, езжайте и возблагодарите господа бога за то, что он позволил вам родиться русскими…

После полудня Бармин и Селищев добрались наконец до Мадрида. Шофер довез их до одной из окраинных улиц, рассказал, как найти нужный им отель, а сам свернул в какой-то кривой переулок.

Максим с Барминым медленно шли по мадридским улицам, пробираясь к центру. Навстречу им шагали солдаты республики, бойцы народной милиции. Мужчины и женщины строили баррикады. Всюду шла неустанная работа. Потные лица людей, сбитые камнями их руки, суровое молчание — все выдавало готовность мадридцев сражаться до последнего человека.