Страница 34

Подходил час обеда, но никто из рабочих в станицу не шел, никому не хотелось шагать три километра туда да три обратно. Все усаживались в затишке, расстилали попоны, мешки, газеты, доставали из корзинок и ведер кто что принес и приступали к обеду. К этому времени в лес всегда прибегала Наташа. После школы, торопясь и понукая Федосью Филипповну, она укладывала в ведерко укутанную теплым платком кастрюльку с борщом или супом, кусок сала или несколько сваренных вкрутую яиц и торопливо набрасывала на себя пальтишко.

— Ты бы сама хоть трошки поела, непоседа! — увещевала дочку Федосья Филипповна.

— Не, мама, я там, в лесу, — отмахивалась Наташа. — Там интереснее, людей много.

В лес она бежала сломя голову, но перед поляной, где сидели обедающие дятловцы, останавливалась за кустами, чтобы отдышаться и подойти к людям степенной походкой взрослой девушки. Понимая, что Андрею неловко есть одному, Наташа все чаще брала с собой вторую ложку и с застенчивой улыбкой на румяном, круглом лице обедала вместе с ним.

Обеденный перерыв был коротким. Люди не засиживались. Пока женщины укладывали по корзинам посуду, мужчины успевали покурить и снова принимались обкапывать и выкорчевывать огромные пни.

Так в тяжелой работе проходили у дятловцев зимние дни.

Иногда вечерами Андрей находил дома письма от жены и родных. Еля писала редко, сообщала, что она и сын здоровы, и коротко спрашивала, как идут дела в совхозе. Брат Федор отделывался совсем куцыми строками: у меня, дескать, все нормально, служу в знаменитой кавалерийской дивизии, чем очень доволен. Дмитрий Данилович перечислял все огнищанские новости и поругивал сына за долгое молчание.

Не было писем только от Романа. Печалило Андрея и то, что отец ничего не писал о Тае. Только Каля, которая вместе с Гошей работала в Пустополье, скупо написала о том, что Тая вышла замуж, но за кого, где она живет, здорова ли, Андрей из писем родных так и не узнал.

Видно, чем больше взрослеют люди, тем больше появляется у них своих забот и тем дальше уходят они от друзей детства и юности, тем реже вспоминают минувшее, и приходит пора, когда все пережитое начинает казаться им неповторимым сном.

Совершенно неожиданно Александр Ставров был вызван из Парижа в Москву, причем ему посоветовали ехать в Советский Союз вместе с женой и взять с собой все вещи. Как он понял, это означало перевод в другую страну или — еще хуже — увольнение. На протяжении немногих дней, пока шли поспешные сборы и пока Александр с Галиной добирались до Москвы, их не покидало чувство тревоги.

Все разъяснилось в Наркомате иностранных дел. Заместитель наркома сообщил Александру, что он назначается советником посольства в Германии.

— Вы, товарищ Ставров, до отъезда в Берлин можете использовать часть вашего отпуска по своему усмотрению, — сказал заместитель наркома и счел нужным добавить: — Небольшую часть, примерно неделю. Задерживаться нельзя. В Берлине сложилось трудное положение, ваш предшественник серьезно заболел и вряд ли вернется. Между тем работа в Германии из-за все более враждебного отношения гитлеровской клики усложняется с каждым днем. Сегодня же зайдите к товарищу Синицкому, он проинформирует вас обо всем, что там происходит.

Информация Синицкого не обрадовала Александра.

— По сути дела, советское посольство в Германии поставлено в положение почти полной изоляции, — рассказывал Синицкий. — Не только немцы, вымуштрованные Риббентропом и Нейратом, стараются как бы не замечать наших сотрудников, но и дипломаты других стран, аккредитованные в Берлине, если возникает необходимость неофициально встретиться с нашим послом, делают это тайком, скрывая от немцев, чтобы не навлечь на себя немилость Гитлера или Геббельса. Доходит до того, что советники посольств и даже послы великих держав вынуждены оставлять свои автомобили за несколько кварталов от советского посольства и добираются туда пешком, чтобы утаить свое посещение от всевидящего ока гитлеровских соглядатаев.

— Веселая у меня перспектива, — сказал Александр.