Страница 43

— Как Андрей живет? — задумчиво склонив голову, спросила Тая и, обращась к мужу, добавила: — Я ведь когда-то была влюблена в него, да, Миша, ты не ревнуй, было это почти в детстве…

— Андрей на Дону живет, в совхозе работает, — сказала Каля. — А Елена с сыном в городе. Не знаю, что она там делает.

— Она мне никогда не нравилась, — призналась Тая. — Когда я ее увидела, — правда, это было давно, — мне показалось, что больше всего на свете она любит себя.

Мягко улыбаясь, Михаил обнял жену.

— Может быть, Тая, тебя тогда ослепляло чувство ревности?

— Нет, Миша, — тихо отозвалась Тая, — а впрочем, не знаю… может быть… дай бог, чтобы я ошиблась. Пусть Андрюша будет счастлив.

Федор молчал, покуривая папиросу. Он искоса посмотрел на Таю и удивился тому, что она, как ему показалось, никак не изменилась: те же большие грустные глаза, те же пушистые, как одуванчик, каштановые волосы, та же тонкая девическая талия. Федор уже знал, что Тая беременна, и мысленно спрашивал себя: какой же матерью будет эта быстроногая, непоседливая девчонка, славная смуглая Тайка, добрая подруга детских лет? Он знал, что Еля не нравилась Тае, и сказал, пряча улыбку:

— А ведь тогда все три брата Ставровых были влюблены в Елку, и я в том числе. Мы издали молились на нее.

— Издали это легче, — сказала Тая, — а вот вблизи, когда она стала женой Андрея, он теперь один расплачивается за общую вашу влюбленность. Не думаю, что ему при этом очень весело.

За Елю решил вступиться восторженный муж Кали, никогда не унывающий Гоша Махонин. Постукивая вербовым хлыстиком по суховатой траве, он заговорил смешливо:

— Милые мои родичи! Что вы напали на Елку? Девка она видная, красивая, с характером. Такая, конечно, не позволит запрягать себя в нагруженную телегу да еще подгонять вот таким хлыстом. Я скажу честно: когда Андрей привез ее на Дальний Восток, мы все ахнули. Вот это, думаем, Андрей отхватил себе жену, ну хоть в театре ее показывай!

Каля молча отобрала у Гоши хлыстик, сломала пополам и отбросила далеко в сторону.

— Ну-ка ты, любитель театра, — надув губы, сказала она, — не пыли! Не видишь, что от травы пыль столбом встает?

— А как Роман? Писал он что-нибудь? — спросил Федор.

— Недавно отец с матерью получили от него большое письмо, — сказала Каля. — Видно, кто-то приехал из Испании в Москву и опустил письмо там, потому что на конверте был московский почтовый штемпель. В письме Роман пишет, что наши добровольцы здорово помогают республиканцам, что Мадрид удержали, но когда ему доведется вернуться домой, он не знает… — Она помолчала, вздохнула и добавила: — Еще он пишет о том, что полюбил красивую девушку, что зовут ее Леся Лелик и что они на фронте все время вместе.

— Если б вы знали, как я ему завидую, — сказал Гоша, — я бы сам на крыльях полетел, чтобы бить фашистскую сволочь.

На холме у пруда они просидели до третьих петухов, и, когда возвращались домой, над Огнищанкой занялась утренняя заря. Место в доме нашлось только Кале и Тае. Мужчинам Настасья Мартыновна постелила у подветренной стены старого амбара, выпросив у бабки Сусачихи чуть ли не целую копну сена. Усталые Гоша с Михаилом уснули сразу. Огнищанка не вызывала у них никаких воспоминаний, они приехали сюда впервые, и ничто не волновало их в этой малой, упрятанной меж двумя холмами деревушке.

Федор долго не мог уснуть. Он лежал, закинув руки за голову, смотрел в бесконечную розовость неба, вдыхал запах сена. Недавно скошенное, увядшее без дождей, под солнцем, сено еще хранило бередящие душу запахи разнотравья, напоминая Федору об огнищанских лугах, о коровах, которых он когда-то пас, о трудной работе в поле.