Страница 46

И вдруг революция! Всколыхнулась, забурлила вся Россия. Виселицы, расстрелы, сыпной тиф, чуть ли не еженедельная смена властей и флагов. Пулеметные тачанки, всадники на взмыленных конях, жаркие бои, грозная песня о разрушении мира насилия, о псах и палачах, которых надо смести с лица земли…

До сознания Юргена Рауха обрывками сейчас доходили слова Гитлера о необходимости увеличить производство синтетического бензина, каких-то смол, отравляющих веществ. Он слышал короткие фразы тестя о кредитах, о нехватке рабочих рук, и чувство тревоги одолевало его. Он словно наяву увидел огнищанского большевика Илью Длугача, который восемнадцать лет тому назад появился в доме Раухов с толпой разъяренных мужиков и спокойно сказал побледневшему хозяину:

— Господство ваше кончилось, гражданин Раух. Собирайте домашнее барахло, уезжайте в свою Германию. А земля ваша, и волы, и кони, и дом, и все службы, и все машины стали нашими, крестьянскими. Так что прощевайте!

В голосе большевика Длугача, в напряженно спокойном выражении его лица было столько неприкрытой ненависти, что Юрген сжался тогда от страха и от сознания своего бессилия. Больше всего напугало его то, что такое же выражение ненависти и презрения он увидел на лицах всех огнища неких мужиков, которые еще совсем недавно называли старого Рауха Францем Ивановичем и кланялись при встрече с ним, а теперь стояли в доме Раухов безжалостные и откровенно враждебные…

Вспомнил Юрген и унизительный день отъезда из Огнищанки, и провонявшие карболкой вокзалы, и мрачное молчание отца, всю дорогу прижимавшего к животу коробку от леденцов с надписью «Жорж Борман», в которой наспех было уложено все, что осталось у Раухов, — десяток ценных колец, перстней и браслетов, золотые крышки от старых часов…

Сейчас, слушая Гитлера, Юрген Раух как бы наяву увидел грядущий день своего возвращения в Огнищанку. Нет, он, конечно, не унизит себя гнусной, варварской местью. Он не станет карать ни коммуниста Илью Длугача, ни его подпевал. Это ниже его достоинства. Он приедет в родную деревню с Ингеборг, покажет ей разоренное большевиками гнездо его предков, постоит у могилы деда…

А эти люди — Илья Длугач, Николай Комлев, Демид Плахотин — те самые, которые выдворили из огнищанского поместья старого доброго Франца Рауха, — разве у Юргена поднимется на них рука? Нет, нет! Ему будет достаточно того, что с приходом немецкой армии в Россию жизнь огнищан будет в его руках и он, Юрген Раух, вправе будет казнить их или миловать. Но он не станет казнить людей, каждого из которых с первых дней детства называл «дедом» или «дядей» или по имени-отчеству, вежливо здоровался с ними при встрече, играл и по-мальчишески дрался с их детьми, своими сверстниками. Нет, он, вернувшийся в Огнищанку Юрген Раух, не прикажет солдатам вздернуть своих земляков на виселицы или расстрелять у опушки леса. Он только заставит огнищан денно и нощно работать, чтобы поместье Раухов было полностью восстановлено, чтобы было посажено каждое дерево вместо истребленных в парке, чтобы вновь ржали лошади в обширных конюшнях, а в воловнях призывно мычали выхоленные, откормленные волы…

Туда, в далекую Огнищанку, Юрген будет приезжать с любимой женой, чтобы вместе с Ингеборг отдохнуть в стране его детства. После победы они летом будут жить в Богемии, там, где когда-то великий старец Гёте пропел свою лебединую песню любви, или в Ницце, на берегу лазурного моря, ведь перед ними откроются все самые лучшие курорты мира. Ну а зимой Юрген будет увозить Ингеборг в Огнищанку, чтобы слушать тишину и наслаждаться уединением и покоем.

Он взглянул на жену и вдруг ужаснулся, увидев выражение лица Ингеборг. В ее странно посветлевших, устремленных на Гитлера глазах застыла холодная жестокость. Тонкие, тронутые помадой губы искривились в хищном оскале, обнажив ровный ряд сверкающих золотыми коронками зубов. Слушая Гитлера, подавшись к нему всем телом, она словно хотела соскочить с низкого, мягкого кресла и мгновенно лететь туда, куда прикажет этот одержимый навязчивой идеей человек, чтобы карать всех, кто помешает ему, безжалостно пытать их, расстреливать, устранять врагов фюрера всеми способами. Руки Ингеборг с острыми, покрытыми нежно-розовым лаком ногтями дрожали, побледневшие щеки дергались в нервном тике, и вся она стала до безобразия некрасивой, вызывающей страх и отвращение.

Доктор Курбах не обращал на дочь никакого внимания. Он молча курил сигару, пуская замысловатые кольца дыма. Геринг задумчиво вертел в толстых, унизанных перстнями пальцах наполненную коньяком хрустальную рюмку. А Гитлер хриплым голосом продолжал свою речь, которая, как казалось Юргену, никогда не кончится.