Страница 50

Андрей встал на колени, положил голову на грудь отца.

— Н-ну, как у т-тебя дела? — с трудом проговорил Дмитрий Данилович. — Н-не обижают казаки?

Совсем близко впервые увидел Андрей, как много белых нитей седины в темных, почти черных волосах отца, какие глубокие морщины исполосовали его лицо, как скорбно сжаты его обычно такие крепкие губы.

— Что ты! — волнуясь, сказал Андрей. — Никто меня не обижает. Осенью мы большой сад посадили… хороший сад… Вот пройдут холода, приедешь посмотришь. Тебе понравится. Может, и насовсем останетесь с матерью у меня.

— Да, да. — Дмитрий Данилович прерывисто вздохнул. — Я приеду… обязательно п-приеду…

Настасья Мартыновна рассказала сыну, что у отца почти неподвижны правая рука и ноги, что с того самого дня, как с ним случился удар, он стал плохо говорить.

— Я вначале совсем не понимала, что ему хочется, — вступила в разговор Каля. Подойдешь к нему — он забормочет, чувствует, что его не понимают, и начинает злиться, кусать губы.

В тот же день Андрей дал телеграмму в Ржанск, оттуда на санитарном автомобиле приехал врач, чистенький старичок в старомодном пенсне. Он долго осматривал Дмитрия Даниловича, долго расспрашивал Настасью Мартыновну о больном, аккуратно выписывал рецепты и напоследок сказал:

— Состояние вашего хозяина весьма серьезное. Болезнь его именуется апоплексией, или, иначе говоря, инсультом. Словом, у него кровоизлияние в мозг. Однако течение болезни позволяет надеяться на более или менее благоприятный исход, хотя остаточные явления будут. Вот так. Постарайтесь ничем не раздражать больного. Лекарства, которые я выписал, давайте регулярно, и все, как говорится, образуется…

После отъезда ржанского доктора Андрей накинул на плечи отцовский полушубок, вышел во двор, закурил, осмотрелся. Старые помещичьи коровники и конюшни колхоз кое-как отремонтировал, покрыл соломой. У коровников стояли присыпанные снегом арбы. Дворик примыкающей к колхозным фермам амбулатории был огорожен невысоким забором. Все здесь было давно знакомо Андрею, и все за годы его отсутствия изменилось; отсюда, со склона холма, на котором прошло его детство, он увидел и старый колодец, у которого когда-то молча прощался с Таней Терпужной, первой своей любовью, и дома высланных на Дальний Восток огнищанских кулаков Антона Терпужного и Тимофея Шелюгина, и новые избы — в долине их появилось пять или шесть, и поредевший от вырубок лес на втором холме.

Он долго бродил по засыпанной снегом пустынной улочке. Над огнищанскими избами вились дымки. Из леса доносился гортанный крик голодных ворон. Деревня казалась вымершей…

Уже в сумерках к Ставровым зашли Илья Длугач, председатель колхоза Демид Плахотин и Николай Турчак, друг детства Андрея, которого тот не сразу узнал.

Если рыжеватые усы Длугача еще больше порыжели от табачного дыма, а Демид Плахотин с годами раздобрел, то Колька — так по старой памяти мысленно назвал его Андрей — совершенно преобразился. В чисто выбритом, стройном командире-пограничнике, который уверенно снял и положил на подоконник свою щегольскую зеленую фуражку, повесил на гвоздь шинель и, широко улыбаясь, обнял Андрея, невозможно было узнать неуклюжего, большеголового Кольку Турчака, бесстрашного огнищанского селькора, зимой и летом бегавшего в драных штанах, — ведь именно таким он запомнился Андрею. А сейчас в тесной комнатушке Ставровых стоял с иголочки одетый красный командир, на котором поскрипывали новехонькие наплечные ремни, а на зеленых петлицах гимнастерки сверкали покрытые алой эмалью кубики. С его появлением комната заполнилась невыносимо резким запахом одеколона.

— Ну, Андрей, узнаешь нашего селькора Кольку? — посмеиваясь, сказал Длугач. — Ничего парень? Поди, до генерала дослужится.

— Только больно крепко душится, вроде девки-невесты, — добавил Демид. — От такого духа любой нарушитель границы окочурится.

Они крепко обнялись, посидели возле Дмитрия Даниловича, рассказали ему о деревенских новостях. Настасья Мартыновна с Калей поставили самовар, накрыли стол. За чаем Николай Турчак заговорил о своей службе на монгольской границе.

— Застава наша находится в Забайкалье, так что жизнь у нас пока спокойная, — отпивая чай деликатными глоточками, рассказывал он. — Нарушителей почти не бывает. Видно, самураи после того, как в прошлом году дали им по заднице на озере Хасан, малость поуспокоились. А там черт их знает. К нам на заставу добровольно перешел один японец, так он говорит, что их офицеры спят и видят во сне наш Дальний Восток и Сибирь аж до Байкала…

Задумчиво покуривая, Длугач слушал Николая и вдруг перебил его:

— Так говоришь, Коля, что житуха у нас на границе спокойная? А успокаиваться, промежду прочим, нам никак невозможно. Вы небось еще не знаете, кто у нас был в гостях прошедшей ночью?