Страница 59

Кулондр не без удивления спросил:

— Означает ли это, господин министр, что ваши слова являются ответом на нашу ноту, причем ответом отрицательным?

— Да, господин посол, — сказал Риббентроп, — вы поняли меня правильно. Однако я повторяю, что немецкие войска будут действовать только в случае нападения на нас, а Франция при таком положении окажется агрессором.

Кулондр уловил в словах Риббентропа достаточно ясный намек на то, что немцы не намерены начинать войну на Западе и что Франция может не беспокоиться. Тем не менее перед уходом французский посол счел нужным сказать:

— Я вынужден повторить, что с семнадцати часов сегодняшнего дня Франция будет находиться в состоянии войны против Германии…

Этот день стал началом тех удививших весь мир отношений между двумя противостоящими армиями — одной немецкой и другой англо-французской, — которые после объявления войны должны были по всем привычным для людей законам сражаться, а они — малочисленная немецкая армия и значительно превосходившая ее армия англо-французская, — вместо того чтобы воевать, спокойно отсиживались в окопах, играли в карты и в футбол. На так называемой передовой линии не слышно было ни выстрелов, ни гула атак, ни скрежета танков. В полях и перелесках перекликались непуганые птицы. Солдаты в положенный час завтракали, обедали, ужинали, в свободное время — а его было более чем достаточно — занимались спортом, писали домой пространные письма, балагурили.

Не лишенные юмора остряки назвали эту непонятную войну «странной», «чудной», «сидячей» войной. Шли дни, недели… Гитлера нисколько не тревожил западный «фронт», и он безнаказанно разделывался с Польшей. Что касается польских генералов, то они еще до вторжения немцев сделали все для молниеносного разгрома своей страны: за несколько месяцев до нападения Германии наотрез отказались от помощи Советского Союза и слепо верили в то, что правители Англии и Франции поддержат их оружием и военными действиями. Объятые паникой, они теперь потеряли управление своими войсками, и едва ли не первым среди генералов дрогнул и стал метаться в тщетных поисках военных решений бездарный главнокомандующий, именуемый «генерал-инспектором», фактический глава государства маршал Рыдз-Смиглы.

Трагедия Польши приближалась к концу. Еще беззаветно сражались на отдельных участках оторванные от соседей полки и батальоны. Еще на реках Варте и Видавке сдерживала немцев армия «Лодзь», но уже час за часом рушился весь польский южный фронт, уже дезертировали, бросив на произвол судьбы свои войска, генералы Андерс, Дем-Бернацкий, Скворчинский; еще беспощадно громили гитлеровцев храбрые войска под командованием генерала Тадеуша Кутшебы, а из Варшавы уже без оглядки бежали к румынской границе офицеры генерального штаба и чиновники, уже вывозились золото и ценные бумаги, жглись архивы, эвакуировались семьи власть имущих. Под ударами гитлеровской моторизованной армады польское государство, доведенное фашиствующими пилсудчиками до полного краха, распадалось, как карточный домик.

Последним актом трагедии Польши стала героическая оборона Варшавы. Несмотря на подавляющее превосходство немецких войск, охваченная дымом и пламенем польская столица держалась двадцать суток. Двадцать восьмого сентября Варшава пала. Потянулись долгие годы массовых арестов, казней, годы бесправия и страдания.

Кавалерийский полк, в котором служил политрук эскадрона Федор Ставров, стоял этим летом в лагерях на берегу реки Птич, неподалеку от польской границы. Просторные палатки были размещены на опушке леса, дорожки между палатками расчищены, посыпаны чистым речным песком. Коновязи солдаты соорудили на широкой поляне, коней кормили обильно, ежедневно подкашивали им свежую траву, давали овес, купали. Кавалеристы любовались конями, командир полка был доволен. Все было бы хорошо, но и людей и лошадей донимали комары, они тучами клубились на заболоченных лесных озерах, приходилось часто, особенно вечерами, жечь костры, разгонять комаров дымом.

Вокруг костров собирались солдаты, и в такие вечера Федор любил посидеть с ними, поговорить обо всем, что их тревожило и волновало. Все они знали о том, что делается в Польше, совсем рядом, чувствовали, что назревают какие-то важные события. Как-то в один из таких темных, безветренных вечеров старшина Иван Семибратченко, веселый, острый на язык украинец с вислыми смоляными усами и хитрым прищуром глаз, сказал, посмеиваясь: