Страница 70

Перед закатом солнца в небе послышался монотонный, с надрывным подвыванием гул самолетов, он усиливался, словно наплывал на людские толпы. Вскоре на изжелта-розовом фоне вечернего неба показались три тяжелых бомбардировщика в сопровождении эскорта истребителей. Самолеты шли невысоко в направлении Тура, прямо над дорогой, и на их фюзеляжах и крыльях ясно были видны черные кресты.

Уже в сумерках, страшась внезапного нападения немецких парашютистов, беженцы стали рассеиваться, сворачивали с дороги в поля и луга, становились на ночевку по берегам речушки. Дельвилли решили переночевать на окраине маленькой деревни. Ни одного свободного дома в ней не оказалось, все было забито беженцами, а потому Альбер поставил автомобиль у стены какого-то длинного сарая. Катрин развела примус, разогрела кофе.

Заметив мерклый огонек примуса, к Дельвиллям подошел невысокий офицер с перевязанной рукой. Он извинился и попросил глоток кофе. Дельвилль указал ему на опрокинутую канистру с бензином:

— Садитесь, господин офицер, кофе сейчас будет.

— Я уже два дня ничего не ел, — глухо сказал офицер. — Немцы разбомбили наш госпиталь, много раненых погибло, а уцелевшие разбежались кто куда.

Придерживая здоровой рукой чашку с горячим кофе, он заговорил мрачно и зло:

— Выжившие из ума генералы предали нас! Главнокомандующий Гамелен все время отсиживался в подвалах Венсенского замка, не зная, что делается на фронте. Не случайно его резиденцию назвали подводной лодкой без перископа. Генерал Жорж потерял управление войсками. Генерал Жиро, разыскивая свою армию, угодил к немцам в плен… Генералы Корап и Хюнтцигер напоминали слепых щенков… Сволочи!.. Говорят, Гамелена сняли, а главнокомандующим стал Макс Вейган, который спит и видит себя победителем Советского Союза. Вейган нисколько не лучше Гамелена. Он готов пятки лизать Гитлеру, а Даладье и Рейно считают его патриотом. Хорош патриот, который сразу же заявил, что Франция повержена, что надо сдаваться бошам, иначе власть захватят коммунисты…

— А как же наши солдаты? — волнуясь, спросил Дельвилль. — Неужели и они поддались таким настроениям?

Раненый офицер горько усмехнулся:

— Солдат обвинять нельзя. Они сделали все, что могли. Но разве можно воевать, если ими никто по-настоящему не руководит? Солдаты зачастую не знали, с какой стороны им ждать нападения противника.

Раненый поднялся, на его изможденном, темном лице появилось выражение страдания. Он оглянулся на горящий неподалеку костер, проговорил тихо:

— Спасибо, мадам. Желаю вам счастливого пути. — И, уже повернувшись, чтобы уйти, сказал: — Между прочим, я был ранен под Монтерме. Наш батальон входил в армейскую группу генерала Тушона. После боя с немецкими танками от батальона осталась только кучка солдат, всего одиннадцать человек…

Теплая ночь спустилась над стоянкой усталых, измученных беженцев. Погасли костры. Уснули люди. Сонно пофыркивали изморенные лошади. Но едва только стало рассветать, снова двинулся в путь грохочущий поток автомобилей, повозок, ручных тележек, велосипедов. Слухи один страшнее другого передавались от человека к человеку, мигом облетая бесконечные колонны. Кто-то утверждал, что впереди дорогу перерезали немецкие парашютисты, что они расстреливают всех беженцев. Другие с надеждой говорили, что Рейно ушел в отставку, что, слава господу, правительство возглавил прославленный герой Вердена престарелый маршал Петен. Таких тут же обрывали, кидались на них с кулаками, кричали, что маршал Петен — самая отъявленная сволочь и предатель, что он так же, как его подручный Лаваль, давно якшается с немцами.