Страница 73

Все Ставровы чувствовали отношение Елены к себе, тяготились непонятным отчуждением между ними и невесткой, но ничего не могли сделать. Больше всех переживал при этом Андрей. Он много раз говорил с Еленой, уверял ее, что его родные — добрые, работящие люди, что они хорошо к ней относятся, но все его уговоры ни к чему не привели. Сейчас он сделал вид, что не заметил ухода жены…

Андрею надолго запомнились эти теплые дни. В последние годы Ставровы никогда не съезжались вместе, а сейчас, не сговариваясь, все оказались в Огнищанке. Радость их довершило неожиданное появление Максима. Еще до восхода солнца в ставровском доме начинался гомон: потягиваясь и зевая, из палатки и с сеновала выходили мужчины, снимали с протянутой между деревьями веревки влажные от росы полотенца и шли к пруду купаться. Тихий пруд розово светился. На земляной его плотине никли к воде кривые вербы, а в зеленой их гущине заливались в отчаянной перекличке ранние соловьи. В сладкой печали Андрей смотрел на холм за прудом. В этом году на его склоне так же, как тогда, лет пятнадцать назад, зеленели обсаженные рядками кукурузы бахчи, на самой вершине холма стоял высокий, крытый камышом курень колхозного сторожа. Андрей вспоминал годы детства, вечера и рассветы на бахчах, где он до самой осени сторожевал с Романом, встречи с девчатами в воскресные дни, буйную радость, которая охватывала его, Андрея, когда в шумливой стайке девчат он замечал румяную, улыбчивую Таню Терпужную.

Щемящие его воспоминания прерывали братья и зятья. С веселым гоготом они кидались в прохладную воду, он бросался за ними, плавал, нырял, боролся в воде с Гошей Махониным, Романом или Федором. Бармин и Максим с улыбкой наблюдали за ними, потом, не удержавшись, шли в воду сами. После восхода солнца появлялись женщины и дети, все, кроме Настасьи Мартыновны и Елены, которую никто не рисковал будить. Елена и Димку не пускала на пруд, но Андрей озлился, сказал, что нельзя держать мальчишку привязанным к юбке, и стал брать сына с собой.

Завтракали и обедали в парке, ходили гулять в лес и поля. Курятник старых Ставровых постепенно пустел, но продукты Настасья Мартыновна добывала в колхозе, покупала у огнищан.

Все было бы хорошо, если бы и хозяев и гостей все больше не охватывало состояние тревоги, сначала вызванное скупыми рассказами Федора. Не желая расстраивать родичей, Федор долго молчал, но однажды вечером, когда все собрались вокруг угасающего костра, в котором братья Ставровы, вспоминая детство, пекли картофель, он не выдержал и хмуро обронил:

— Между прочим, на границе не очень спокойно.

— А что? — спросил Максим.

— Немцы явно к чему-то готовятся, — сказал Федор, — есть данные, что они стали снимать вдоль границы проволочные заграждения. Отпуска у нас категорически запрещены. Я и к вам не приехал бы, если бы не лежание в госпитале с проклятым воспалением легких. Перед тем как лечь в госпиталь, я разговаривал с тремя поляками-перебежчиками, они в один голос утверждают, что в ближайшее время немцы нападут на нас. Сейчас на нашей границе сосредоточено очень много немецких войск, тысячи танков.

Гоша Махонин, который считал себя тонким политиком, регулярно слушал радио и читал газеты, возразил:

— Ерунда! Возней на советской границе Гитлер ловко маскирует вторжение в Англию, которое он готовит.

Помешивая палкой догорающий костер, Федор опять заговорил о своих опасениях:

— Не надо утешать себя. По всему видно, что на границе жареным пахнет. Война у нас на пороге. Жаль только, что не всё мы доделали, только начали перестраиваться и по-настоящему вооружаться. Судя по тому, как немцы действовали в Польше и во Франции и что они там натворили, война не будет легкой.

— Хватит тебе каркать! — оборвал Федора угрюмо молчавший Дмитрий Данилович. — У страха, говорят, глаза велики. Ешьте лучше картошку да ложитесь спать…