Страница 85

— В болото противник не полезет, он будет рвать нашу оборону танками. И форсировать реку попробует именно вот здесь, у моста. Значит, подступы к мосту надо держать до последней возможности.

Генерал повернулся к майору Плахтину, командиру полка:

— Какой батальон оставлен для обороны этого участка?

— Первый, капитана Ставрова, — ответил майор и добавил: — Ставров здесь, товарищ генерал, вот он.

Командир дивизии посмотрел на смуглого, горбоносого Романа и снова обратился к Плахтину:

— Выдержит?

— Если поубавит лихости и поймет, что оборона в данном случае гораздо важнее бесшабашных атак, должен выдержать, — сказал майор.

— А что он?.. Воюет по методу «сарынь на кичку»?

Майор Плахтин не сумел скрыть усмешку.

— Такой грех за ним водится. Выдержки маловато. Под Смоленском чуть не угодил в штрафную роту.

— За что? — насторожился генерал.

— За то, что ударил интенданта третьего ранга, не обеспечившего батальон боеприпасами.

— Вон ты какой! — удивленно протянул генерал, продолжая пристально разглядывать Романа. — А почему молчишь?

— Не имею права оспаривать характеристику, данную мне командиром полка, — резко сказал Роман. — А что касается отведенного нам района обороны, то удержать его мы постараемся, но для этого надо было только дать нам хоть три-четыре миномета и добавить пулеметов.

— Хорошо, все это получишь сегодня, — пообещал генерал. — Кроме того, с восточного берега тебя будет поддерживать артиллерия, там у нас три батареи. Установи с ними надежную связь. Имей в виду, этот разрушенный мост — стык с соседней дивизией. Тебе все ясно?

— Ясно, товарищ генерал, — ответил Роман. — Мне нужны еще патроны и гранаты. Гранат прошу подбросить тысячи три.

— А если не дадим столько? Опять кому-нибудь морду набьешь?

Роман нахмурился, покусывая отросшие усы, сказал со злостью:

— Если уцелею, обязательно набью, товарищ генерал. Мне мои бойцы дороже, чем сволочная морда какого-нибудь разгильдяя или труса.

Немолодой генерал поднялся, кряхтя, с табурета, протянул Роману свою широкую крестьянскую руку.

— Ладно, капитан, иди. До мордобоя мы не допустим, гранаты дадим. — И, тяжело вздохнув, добавил: —? Продержись, сынок, трое суток…

…Лежа теперь на сколоченных из досок нарах, Роман думал: «Трое суток — срок немалый… В батальоне осталось двести тридцать человек… Что ж, будем держаться. Надо держаться».

Вспомнилась Леся, но он досадливо отмахнулся от этой мешающей ему мысли, успокаивая себя тем, что Леся — она по его просьбе уехала в Огнищанку — находится вне опасности: под надежной опекой его стариков с ней ничего не случится.

На батальонном КП кроме Романа находился ефрейтор Вячеслав Латышев, студент-историк из Ленинграда, близорукий белесый юноша с тонкой мальчишеской шеей. В первые дни войны он добровольцем ушел на фронт.

Скосив глаза, Роман взглянул на ефрейтора. Тог, сидя на сосновом обрубке у телефона, как всегда, читал какую-то толстую книгу.

— Чего нового слышно, Слава? — спросил Роман.

Латышев поднял голову, сверкнул своими очками.

— Ничего, товарищ капитан. По-прежнему фрицевская «рама»[7] висит над нашим расположением.

— Понятно, — сказал Роман. — Значит, скоро начнутся новости.

— Вы бы покушали, — напомнил ефрейтор. — Каша совсем остыла.

Роман откинул шинель, поднялся. Сквозь погребную отдушину, заменявшую окошко, пробивался желтоватый луч утреннего солнца. Хотя из погреба еще вечером выбросили все покинутое хозяевами, в нем стойко держались запахи гнилого картофеля, кислых солений и сырости.