Страница 98

— Я заранее благодарен вам, господа. Хочется лишь добавить, что рейхсфюрера Гиммлера интересуют не только те казаки, которые живут на Дону, но и наши берлинские казаки. — Довольный этим каламбуром, он засмеялся, а затем все-таки уточнил: — Под берлинскими казаками я разумею тех, кто окружает сейчас генерала Краснова. Трудно поручиться, что среди них нет большевистских агентов. Поэтому очень попрошу вас и в воскресенье и впоследствии внимательно понаблюдать за здешними вашими соотечественниками, и если вы найдете, что кто-то из них не внушает доверия, пожалуйста, поставьте нас в известность…

Выйдя из гестапо, Максим яростно сплюнул:

— Вот сволочь! Доносчиков из нас хочет сделать. И ты, Петр, тоже хорош — удружил мне. Что теперь прикажешь писать о советских казаках?

— Не волнуйся, Максим Мартынович, напишем, — заверил Бармин. — Разумеется, не то, что есть на самом деле, а то, что им хочется: казаки, мол, ждут не дождутся Гитлера, даже во сне его видят.

— Ты с ума спятил? — Максим даже приостановился, с негодованием посмотрел на Бармина.

— Именно так и напишем, — сказал Бармин. — Не кипятись. Пусть тешат себя надеждами… Надо, чтобы нам доверяли. И этот гестаповец, и та вылезшая из могил падаль, которая именует себя цветом России, солью русской земли.

— Там небось и графы обнаружатся, и даже князья вроде тебя, — с легкой усмешкой заметил Максим.

Бармин не принял шутку, ответил серьезно:

— Вроде меня там князей не будет. Князья Бармины нынче поумнели…

В воскресенье в десятом часу утра в квартире фрау Гертруды Керстен раздался звонок. Открыв дверь, она не могла утаить своего испуга: перед ней стоял одетый в модный штатский костюм гестаповец Юлиус Фролих, тот самый оберштурмфюрер, который два дня назад принимал ее жильцов. Заметив растерянность фрау Гертруды, Фролих галантно приподнял шляпу:

— Доброе утро, фрау Керстен. Я приехал за вашими русскими. Я обещал познакомить этих симпатичных парней с их соотечественниками.

— Заходите, герр Фролих. — Фрау Гертруда отступила от двери, давая гестаповцу дорогу. — Русские завтракают в кафе у Неблиха, они скоро придут…

Через полчаса оберштурмфюрер, балагуря, усадил Бармина и Селищева в свой автомобиль и увез их на сборище русских эмигрантов.

Пока ехали, Максим перебирал в памяти все, что знал об атамане Краснове. «Звать его, кажется, Петром Николаевичем. До революции командовал казачьей дивизией, в семнадцатом году якшался с болтуном Керенским и вместе с генералом Крымовым наступал на красный Петроград, откуда большевики турнули его так, что он не знал, куда бежать. Попал даже в плен к большевикам и, спасая свою шкуру, дал им честное генеральское слово никогда не выступать против своего народа. Под честное слово его отпустили, и он сразу подался на Дон. Донским атаманом был тогда генерал Каледин Алексей Максимович, и возле него гужевались Корнилов, Деникин, Алексеев. К ним в ту пору и пристегнулся Краснов. Очень они на казаков надеялись, но надежды плохо оправдывались: большевики и здесь им добре всыпали. Каледин не выдержал, застрелился. Другие генералы поспешили на Кубань, а Краснов остался на Дону. Как суслик, хоронился по хуторам да по зимовникам у богатых казачков, и с его помощью эти казачки подняли восстание против Советской власти, стали всех, кто сочувствовал большевикам, вешать на телеграфных столбах. Вот тут-то Краснов и вылез из норы. Кажется, в мае восемнадцатого года объявился в Новочеркасске, созвал „Круг спасения Дона“, и его избрали атаманом всевеликого Войска Донского».