Страница 102

— Что в городе, отец? Почему все уходят?

Старик измерил его недобрым взглядом:

— Об этом, молодой человек, я должен спросить вас. Вы одеты в военную форму, солдатским ремнем подпоясаны, и на шапке вашей красная звезда. Вот и разъясните, пожалуйста, старому учителю, который почти полвека обучал таких; как вы: почему в городе горят школы, библиотеки, жилые дома? Почему у этой девушки, моей ученицы, вчера осколком бомбы убита мать? Почему, наконец, мы должны уходить неизвестно куда из родного города, кстати сказать, очень далекого от Германии? Почему вы, военные люди, допустили такое? — Кряхтя, старик поднял с земли измятый, по-видимому при падении тачки, перепачканный дорожной пылью школьный глобус. — Мне вот эта вещица представляется символом, — с укоризной проговорил он. — Вы знаете, что такое символ? Разве не так сейчас мнут и топчут в грязь бедную нашу землю фашисты? А вы, именующие себя защитциками справедливости на земле, бежите от них без оглядки. — И вдруг сорвался на крик: — Убирайтесь отсюда, жалкий трус! Ступайте туда, где обязаны быть сейчас!

— Успокойтесь, прошу вас, — негромко сказал Андрей. — Я иду как раз туда, где обязан быть. И ваше горе и обиду вашу я разделяю. И что такое символ, понимаю…

Он помог поставить на колеса опрокинутую тачку, собрать разбросанные по дороге книги, осторожно взял из рук старика покореженный глобус, вытер его полой полушубка, пристроил понадежнее между связками книг и, не слушая последовавших затем извинений, не оглядываясь, зашагал по дамбе к повитому дымом Ростову…

На ростовских улицах царила суета. Из подъездов домов, из калиток то и дело выбегали молчаливые люди с чемоданами, узлами, свертками и устремлялись к вокзалу. В воздухе вместе со снегом мельтешили черные хлопья сажи: какие-то бумаги в пачках и просто охапками сжигались прямо на тротуарах.

В одном из переулков Андрею преградил дорогу багровый поток. Темная жидкость, пузырясь и пенясь, стекала в разверстый канализационный люк. Две женщины в рези новых сапогах и таких же фартуках тащили поближе к люку толстый шланг, из которого хлестала тугая красная струя. По всему переулку распространился одуряющий запах вина.

Непривычно выглядела и военная комендатура. Здесь не только все комнаты и коридоры, но даже и двор и примыкавшйе к комендатуре уличные тротуары были заполнены людьми в шинелях и военных стеганках. Тут столпились отставшие от своих частей рядовые бойцы и командиры, выписанные из госпиталей фронтовики, кто-то требовал продаттестат, кому-то нужны были проездные документы.

Наконец дошла очередь и до Андрея. Дежурный помощник коменданта взглянул на его направление, порылся в груде бумаг на столе и сказал устало:

— Тридцатой дивизии здесь нет.

— Но, товарищ майор… — начал было Андрей и не успел досказать, чего он хочет.

Майор поднял на него покрасневшие от густого табачного дыма глаза, одернул сердито:

— Д вам русским языком объясняю, что «тридцатка» не входит в состав пятьдесят шестой армии.

А за спиной Андрея кто-то сказал:

— Слышь, старший сержант, твоя тридцатая в девятой армии, где-то между Павловкой и Новошахтинском.

Андрей повернулся и увидел перед собой пожилого старшину с забинтованным горлом. Обратился к нему:

— Как же мне туда попасть?

— Никак не попадешь, — спокойно ответил старшина. — Нынче туда из Ростова немец не пустит.

— Не задерживайте, товарищи! — закричали в очереди. — Хватит вам переливать из пустого в порожнее.

Старшина с забинтованным горлом хлопнул Андрея по плечу:

— Ты вот что, друг, подожди-ка меня на улице. Я тут одну бумажку сдам и выйду к тебе…

Минут через десять, уже у подъезда комендатуры, тот же старшина предложил Андрею:

— Давай-ка, браток, командируйся со мной в наш полк. Мы тут в Ростове стоим уже сколько годов. Командир полка — мужик что надо. Враз пристроит.