Страница 11

Организм тревожно закряхтел, заполз под подушку, втащил под неё тапочки и заткнул ими уши. Переполненный мочевой пузырь начал подавать нестерпимые сигналы бедственного положения. Заткнув одеялом чуть наметившуюся течь, я приготовился принять новый удар утренней стихии. Доверившись инстинкту самосохранения, тело приняло позу «по-собачьи», руки обхватили голову, и в тот же момент взревела пожарная сирена будильника. Тело вздрогнуло от неожиданности, течь всё-таки пошла.

Похмельные истины о пользе здорового образа жизни постигаются вместе с нравоучительной головной болью и воспитательным тремором. Палач требует раскаяния. Каждый раз одно и то же! Истово клянусь, что больше никогда! ни при каких обстоятельствах! ни за что на свете! ГОРЕТЬ МНЕ В АДУ! Мучитель смущённо замешкался, ослабил хватку, и я, боясь расцепить колени, бросился к спасительному унитазу.

Зеркало напугало излишней реалистичностью изображения. Залез в душ. Огрызком дорогущего мыла соскоблил с лица жутковатую физиономию. Начистил зубы. Шампунем от перхоти «Трамп» намылил волосатые принадлежности. Захорошело.

Крепкий кофе удаляет едкую накипь пережитых страстей, включает рассудок, наделяет предметы их привычными функциями. Две чашки прикончили чёртов тремор, а взбудораженное сознание тут же помчалось в офис.

– Сегодня же редколлегия! – я окончательно протрезвел, но чашку успел грохнуть. Жертвоприношение понедельнику.

Убирать было некогда, я уже нёсся в редакцию. Впереди Редколлегия.

Удивительные вещи происходили в эти минуты. В стогу соломы отыскивалась самая спасительная соломинка. Состряпанный наспех материал принимал округлости авторитетного мнения. Изъеденные пылью очерки превращались в жареные факты, а безобидные компроматы оказывались весьма болезненными. В общем, сослуживцы готовились продемонстрировать начальству свою безграничную преданность.

С видом ещё большего патриота офиса, готовый к любому подвигу, я гордо прошествовал в кабинет редакторов. Стол из искусственных деревьев, покосившееся кресло, приличный ЖК-монитор, охраняемый кактусом. Брошенный предыдущими поколениями дисплеев, он хранил на своих иглах не только трупики мух, но и навечно оставленные записки. Вот и весь инвентаризированный скарб креативного работника.

– Явился, – встретил меня Константин Николаевич, редактор с ветеранским стажем, в таком же костюме и горстью фломастеров в руке. Их шершавый скрежет извёл не одного журналиста, но на мне КН обломался. Справедливости ради скажу, что редактором он действительно был отменным. Его эпатажно-комиксный стиль правки придавал статьям некоторую утончённость и грубоватый шарм, но в его собственные работы трудно было вдохнуть жизнь.

– Доброе утро, коллега, – кивнул я, наблюдая, как ползёт брезгливая гримаса по его лицу. – Вы, как всегда, во всеоружии.

Константин Николаевич профессорским жестом поправил всепогодную бабочку.

– Некоторые вещи, уважаемый коллега, остаются неизменны даже под вашим вымученным сарказмом, – его душа протестует, язык с трудом собирает буквы в слова, но чувство мнимого превосходства сглаживает шероховатости.

– Да какой сарказм, Константин Николаевич? Меня всегда восхищают ваши эрудиция и мастерство. Вы так легко превращаете высосанную из пальца историю в триллер, полный загадок и скользких поворотов. Я подчас искренне поражаюсь.

Господин коллега с важностью напряг шею, сдерживая распирающее эго. Не знаю, кем выдуман этот парадокс, но чем топорнее лесть, тем охотнее в неё верят. Я и сам не раз попадался на эту уловку, понимая смысл происходящего, просто не в силах сопротивляться потоку тешащих голодное самолюбие фраз.

– Как дела в бухгалтерии? – я поспешил сменить пафос на прозу.

– Ужас.

– Ужас или совсем, совсем ужас?

Константин Николаевич покачал головой, отряхиваясь от мимолётного сна, сдёрнул крышечку с фломастера, нашуршал матерный синоним слова «фиаско», шесть букв, вторая тоже «и».

– Ого! – я плюхнулся в ускользающее кресло, – Мосин-то выздоровел?

– Болеет.