Страница 9

А ведь это было уже не первое моё путешествие. Первое я попробовал совершить значительно раньше — года в четыре, когда мне захотелось издали взглянуть на Москву. В моём представлении она находилась очень далеко, в малоизученных местах, куда мне ходить строжайше запрещалось — позади нашего дома. Мне казалось, если обогнуть дом и посмотреть вдаль, то где-нибудь на горизонте что-нибудь да можно разглядеть — хотя бы одну кремлёвскую звезду.

Я жил в третьем подъезде, примерно в середине дома. Для достижения цели необходимо было пройти половину двора и ещё немного сбоку. Предприятие было небезопасным: меня могли хватиться и здорово отругать. Однако, помнится, стоял ясный летний день, и странствовать тянуло со страшной силой.

Я рискнул покинуть песочницу, но оказалось — зря, очень зря. Мне сильно не повезло. У последнего подъезда я наткнулся на похороны.

Во время игры в войну я уже умел кричать: «Ты убит!» и, наверное, знал, что люди умирают, но что это значит и как это страшно, не представлял. Там, у последнего подъезда, было необычное скопление людей. Чуть в сторонке стоял небольшой оркестр — я стал рассматривать блестящие духовые инструменты и огромный барабан[1]. Потом вдруг толпа поддалась вперед и расступилась, и из подъезда выплыл красный гроб. Его заботливо поставили на табуреты.

В последний путь провожали старушку, — на свою беду, я её знал. В компании двух-трёх столь же немолодых подруг каждый вечер она дефилировала по двору от проезжей дороги к пустырю, и от пустыря обратно к дороге. Все они опирались на палочки. Туда-сюда, туда-сюда. За время одного их прохода можно было построить в песочнице крепость.

Теперь её лицо стало жёлтым, черты расправились. Я впал в тревожное, очень неуютное оцепенение и с какой-то напускной солидностью засомневался: может, всё-таки не она?

Громкого плача не было, люди негромко переговаривались — мне запомнилась фраза, сказанная кем-то кому-то о ком-то: «Они приедут прямо на кладбище». Потом произошло лёгкое шевеление, и оркестр выдохнул первые звуки Шопена.

Обалденная музыка. Я испугался, что от неё у меня остановится сердце, и бросился восвояси. Я летел по двору в полной уверенности, что все остальные люди — за исключением музыкантов и, разумеется, самой старушки — тоже разбегаются, кто куда. Остановившись у своего подъезда, чтобы отдышаться, я обернулся и убедился, что всеобщей паники нет — толпа по-прежнему стоит на месте. Легче от этого не стало.

Три дня меня трясло от страха, но спросить родителей, правда ли, что все мы умрём, я стеснялся — это был очень неловкий вопрос.

Задать его отцу казалось проще — думать о смерти мамы было гораздо страшней. А отец — сильный, и для него смерть не то, что для нас с матерью. Его тоже было пронзительно жалко, но о смерти отца я мог думать хотя бы несколько секунд. Мысль о собственной смерти и смерти матери была настолько невыносимой, что длилась не более мгновения — вместе с ней наступал ужас, от которого хотелось убежать и спрятаться. Эта мысль, как выстрел, убивала все другие мысли.

Наконец, я так и поступил. Отец вёл меня за руку из детского сада, и я, старательно разглядывая свои сандалии и почти без слёз в голосе, спросил: люди умирают, да?

Отец остановился и ответил, практически не задумываясь. Он помедлил лишь для того, чтобы подхватить меня на руки и посмотреть в глаза:

— Ты испугался, сын? Не надо бояться…

Из его дальнейших слов выходило, что старушка просто не дотянула лет двадцать-тридцать.

— Да, — сказал отец, — люди пока умирают. Но, ты знаешь, это только пока. Наука сейчас развивается большими темпами, и, когда ты вырастешь, человечество придумает лекарство, чтобы можно было не умирать.

Никогда — никогда потом — я не испытывал такого облегчения.

— И мы будем жить всегда?

— Ну, конечно!

Как бы в подтверждение своих слов он нацепил мне на нос свои очки.

Позже, вспоминая тот случай, я всегда удивлялся скорости отцовской реакции — тому, как молниеносно ему удалось найти именно те слова, в которых я больше всего нуждался. Раздумывая над тем, где отец мог почерпнуть свой полный веры в Науку ответ, я неизменно приходил к естественному выводу — на работе. Там сам воздух казался особенным — научным.

Отец преподавал в университете. Он был кандидатом наук, доцентом, и обладал настоящим носом учёного — длинным и острым, как и полагается пытливому служителю Знания (среди своих круглоносых братьев и сестёр он был единственным остроносым).

Мне случалось бывать у него на работе — в старинном здании с колоннами, арочными окнами, высоченными потолками и скрипучим паркетом. До революции там обучали ремесленно-хозяйственным премудростям, а в советское время создали храм науки. На кафедре общего и славянского языкознания, где отец располагал половиной стола, висели четыре портрета. Они представляли лингвистов, внёсших неоценимый вклад, — Ф. де Соссюра, И.А. Бодуэна де Куртэнэ, Ф.Ф. Фортунатова и советского академика А.И. Вагантова.

Портреты учёных и писателей висели и в коридорах — при них хотелось говорить вполголоса и ходить, не шаркая ногами. Бегать и орать, как это делали некоторые студенты и декан факультета (он, правда, не бегал, а всего лишь орал), можно было только сдуру или забывшись. Но, безусловно, влияние Четвёрки на отца было наиболее сильным, — с ними он проводил больше времени, чем с теми, что в коридорах. Кроме того, Четвёрка была ближе отцу по специальности.

Должно быть, именно они, Великие Предшественники, не сводя строго взора, заставляли отца непоколебимо верить в Науку и предаваться аскезе познания — сидеть в библиотеках, проводить исследования, писать научные статьи и ездить на конференции.

Сами Предшественники уже давно блаженствовали в благодарной памяти человечества — специальном отделении рая, где воздаётся за научные открытия и шедевры искусства.

Из всего выходило, что, если отец будет самоотверженно трудиться, не усомнится в Науке и не предаст Её, то когда-нибудь — когда времени уже не будет — кто-то из Великих (хотя бы и сам Фердинанд де Соссюр) скажет ему: «А знаете, коллега, Ваша статья во втором номере «Лингвистического вестника» за 1981-й год показалась мне весьма дельной».

Вера в Науку была не таким простым делом. Я понял это лет в одиннадцать, когда к нам домой однажды зашёл дядя Аркадий — рыжий, очень веснушчатый человек, отцовский друг и коллега по кафедре. У дяди Аркадия вышла статья в коллективном сборнике, и он принёс показать её отцу. Ещё он принёс бутылку коньяка, и ноги сами собой привели их на кухню — отметить очередной научный вклад.

Дело было летом, я лежал на раскладушке, на примыкающему к кухне балконе, и читал «Проклятых королей». Дядя Аркадий спросил меня, не надумал ли я жениться (этот вопрос он задавал при каждой нашей встрече, начиная с моего младенчества). Я ответил дежурным: «Да так».

Потом отец достал бокалы и на скорую руку соорудил закуску.

Слышимость была отличная.

— Ну, — произнёс дядя Аркадий, — за науку!

Он был виновником торжества и держался подчеркнуто скромно.

— Аминь, — сказал отец, — успехов тебе.

— Спасибо, Илюша, — тепло отозвался дядя Аркадий, — тебе тоже.

Они выпили, стали закусывать и вести беседу о науке.

— Слушай, Аркадий, — сказал немного погодя отец, — у тебя никогда не было сомнений, кому всё это нужно?