Страница 25

Поначалу профессор поинтересовался, не является ли отец родственником академика Сказкина, специалиста по истории средних веков, а когда выяснилось, что — не является, ничуть не огорчился. Зато его очень обрадовало, что отец не только отслужил в армии, но ещё и оказался артиллеристом. У них обнаружились знакомые обоим типы то ли пушек, то ли гаубиц, и они с приятным увлечением посвящённых обсуждали устройство смертоносных механизмов — как расположены в них рычаги, рукоятки и пружины, что в них надо крутить, на что надо нажимать и за что дергать.

Но много говорили они и о языкознании.

— Всё забываю поинтересоваться, Илья Сергеевич, — мог, например, сказать профессор в перерыве между лекциями, — как вы относитесь к знаменитому утверждению Блумфилда?

— О том, что лингвистика не должна заниматься значениями?

— Именно!

— Видите ли, Ярослав Николаевич, — степенно отвечал отец, — надо учитывать, что Блумфилд изучал языки индейцев, сам ими, не владея... Значения многих слов ему были просто непонятны. Безусловно, то, что Блумфилд предложил использовать для описания языков математический инструментарий, вести статистику наиболее употребляемых оборотов, это прогрессивный и полезный шаг. Но эффективность математики в лингвистике ограничена, и больше всего именно в области значений. Неудивительно, что Блумфилд предложил вообще исключить значения из лингвистики — по-человечески это очень понятно. Но с научной точки зрения я, по правде говоря, всё же не понимаю, какая наука, помимо лингвистики, должна заниматься значениями слов. Видимо, всё-таки лингвистика.

— Вы точно выразили моё собственное мнение, — соглашался с отцом профессор. — А что скажете о Хомском?..

С его стороны в подобных разговорах на публике присутствовала известная доля демонстрации: Трубадурцев прекрасно догадывался, что кроме него и отца никто на кафедре даже и не подозревает о существовании некоего Хомского, а о Блумфилде разве что краем уха слыхали (ни тот, ни другой не требовались им по специализации; к тому же по понятным причинам труды американских лингвистов в те времена не пользовались благосклонностью властей, а потому издавались редко, и были известны немногим).

Но большей частью эти научные беседы затевались для обоюдного удовольствия. Когда им случалось одновременно заканчивать рабочий день, профессор обычно говорил:

— Илья Сергеевич, не хотите ли прогуляться пешком? Для здоровья полезно, а заодно и о душеспасительном потолкуем, как вы на это смотрите?

Отец всегда смотрел положительно. Они шли из университета к дому профессора, обсуждая самые разные лингвистические вопросы, и ещё какое-то время говорили, уже стоя на месте, после чего профессор шёл домой, а отец — к троллейбусной остановке.

На кафедре же их интеллектуальная близость не могла не вызывать ревности. До появления отца любимцем профессора считался дядя Аркадий — хронологически первый ученик Трубадурцева, тоже москвич по происхождению. Предполагалось, что именно дядю Аркадия профессор видит своим наследником на посту заведующего кафедрой, и такой порядок вещей представлялся естественным — дядя Аркадий для кафедры был своим.

Ученицы подшучивали над профессором, что он де совсем влюбился в нового преподавателя, а про них забыл, почти перестал с ними общаться. Трубадурцев отвечал, что, если говорить о нём лично, то его ученики ему ближе, чем иные светила, но если брать Науку, то тут дело другое, тут он должен отвергать личные пристрастия и говорить, как есть.

Хотя в Науке главное — результат, говорил, как есть, Трубадурцев, само занятие Наукой прекрасно прежде всего горением, готовностью служить Истине. В Илье Сказкине такое горение, безусловно, сильно, к тому же он отмечен печатью таланта, и не замечать этого — значит грешить против Истины, любить себя в Науке, а не Науку в себе. Оказывая повышенное внимание новому преподавателю, он, Ярослав Трубадурцев, всего лишь служит Науке и в какой-то мере возвращает долг своим собственным учителям.

Профессор любил время от времени порассуждать о служении Науке и о научном горении, а в случае с отцом у него появился прекрасный практический повод к таким речам. Но всё же никто не ожидал, что профессор, выделяя отца, зайдёт так далеко, как это случилось всего через несколько месяцев.

Однажды на перемене отец стоял посреди заполненной людьми кафедры с кипой студенческих работ и задумчиво искал взглядом место, где можно было бы сесть. И тут его окликнул Трубадурцев.

— Илья Сергеевич, садитесь за мой стол, — предложил завкафедрой, — я как раз сейчас не занят.

— Спасибо, Ярослав Николаевич, — отозвался отец, — я справлюсь.

Но профессор уже встал из-за стола:

— Вы знаете, я даже подумал, мне одному всех этих ящиков многовато, — сказал он, подходя к отцу, — я освобожу половину, так чтобы и вы могли пользоваться. Да, так и сделаем.

Трубадурцев вернулся к столу и стал выдвигать ящики с его правой стороны.

— Места у нас, знаете, маловато, — продолжал говорить профессор, выкладывая бумаги на стол, — так что пусть половина этого стола будет моя, а половина ваша. Почему бы нет? Когда меня нет, пользуйтесь на всю катушку.

Отец был ошеломлен таким поворотом дела.

— Спасибо, Ярослав Николаевич, — сказал он, — но, думаю, здесь есть люди более заслуженные, и будет неправильно, если...

— Послушайте, голубчик, — перебил его профессор, — вы иногда очень красиво и умно говорите, но сейчас это лишнее… Всё, что вы собираетесь сказать, всё это лишнее. Не обижайтесь, поверьте немолодому человеку, мне уже за пятьдесят. Я не Державин, вы не Пушкин, позвольте, я не стану восклицать «Вот вам второй Трубадурцев!». Обойдёмся без сантиментов. Что там у вас? Контрольные? Давайте их сюда!

Он взял из рук отца студенческие работы и сам положил их один из освободившихся ящиков:

— Вот и замечательно.

Отец наблюдал за действиями профессора с кислым выражением лица.

— Если вы настаиваете…

— Да, — откликнулся Трубадурцев, — я настаиваю. Я так хочу, и пусть так будет.

И с видом человека, не сделавшим ничего необычного, профессор достал из кармана одну из своих трубок и отправился курить.

Позже выяснилось, что, благословив отца на научные свершения, профессор держал в уме ещё одно благословение, о чём однажды проговорился в кругу своей семьи за ужином. Рассказывая домочадцам о новом сотруднике и нахваливая его, Трубадурцев высказал мечтательное пожелание:

— Хорошо бы за него Ниночку выдать. Отличная вышла б пара!..

Ниночка была его старшая, всё ещё незамужняя, ученица, за личную сторону её жизни профессор переживал. Она была старше отца на год, и при определённых обстоятельствах матримониальный план профессора, вероятно, вполне мог удаться. Но получилось гораздо интересней.

Всего месяц спустя после истории со столом Трубадурцев подхватил воспаление лёгких, попал в госпиталь, и отец, однажды его навещая, впервые увидел старшую дочь профессора — в ту пору она училась на последнем курсе иняза.

— Вот это да! — сказал отец, увидев её у больничной койки Трубадурцева. Профессор наскоро представил их друг другу. Отец тут же застеснялся, засобирался, чтобы не мешать семейным разговорам, но выяснилось, что дочь уже уходит. После её ухода отцу расхотелось говорить о науке и даже о самочувствии профессора. Он пробыл в палате минут десять.

Дочь профессора всё ещё стояла на остановке — она не могла дождаться своего троллейбуса и даже уже успела замёрзнуть (шла зима).