Страница 31

Вероятно, Марр отстаивал бы яфетическую теорию до конца своих дней, если бы не революция. Её Николай Яковлевич встретил в возрасте, когда уже редко подаются в революционеры — ему перевалило за пятьдесят. Но именно тогда он создал «Новое учение о языке», которое сам же и провозгласил революцией в языкознании. На долгие годы оно сделало его имя одиозным.

Помощницей для него снова выступила собственная биография: отец Марра не знал грузинского, мать — английского, и оба были не в ладах с русским. Николай Яковлевич сделал предположение, что первые homosapiens, как и его родители, объяснялись друг с другом на языке жестов и лишь затем перешли к звуковому языку. Но и тот поначалу состоял всего из одного слога: у каждого первобытного племени он был свой. Соседние племена перенимали друг у друга слоги-слова, потом находился некто, кто понимал и тех, и других. При переводе он называл последовательно слово из одного языка, а за ним — из другого. Первобытные слушатели полагали, будто это не два слова, а одно, и повторяли за ним — так возникли двуслоговые слова, и происходило сокращение числа языков (при объединении слогов соседние племена начинали говорить на одном языке). Отсюда следовало, что все существующие языки равны по возрасту, и на заре человечества их существовало значительно больше, чем в письменно зафиксированный период. Языки развивались за счёт скрещивания и взаимного поглощения, а значит никакого языкового родства не было и быть не могло.

Революционность «Нового учения» беззастенчиво соответствовала актуальным политическим реалиям. Тенденция к сокращению языков логически вела к перспективе (пусть и неблизкой), когда человечество заговорит на едином для всех языке.

О том же косвенно пророчествовал марксизм, утверждавший, что границы между нациями будут стираться по мере становления пролетариата, как политического класса, поскольку у пролетариев нет отечества. Получалось, что Николай Яковлевич оказывает марксизму научную услугу — снабжает умозрительное утверждение классиков революции конкретным лингвистическим доказательством (или тем, что можно таковым объявить).

На территории бывшей Российской империи учреждались национальные республики, в Москве создавались алфавиты и писались грамматики для народов, ещё не имеющих своей письменности (как считалось: по вине «великоросского шовинизма», присущего самодержавию). «Новое учение» совпадало с повесткой дня и в этом: утверждение о равном возрасте всех языков позволяло малым народам, которые зачастую не могли проследить свою историю дальше двухсот-трехсот лет, ощутить себя ровесниками древних греков и римлян, не говоря уже о русских, что давало мощный импульс национальному самосознанию.

Революционность требовала отрицания всего прежнего и применения передовой риторики. Индоевропеистику Марр объявил буржуазной лженаукой, чья роль — прикрывать грабительскую политику колониальных держав. Лженаучной и буржуазной, соответственно, оказалась и компаративистика — изучение истории языков и сравнение их между собой. Постижение «Нового учения» с позиций классической лингвистики, таким образом, становилось невозможным — здесь требовались новаторские когнитивные навыки. К ним, никогда не ходивший ни в пролетариях, ни в революционерах, Николай Яковлевич отнёс пролетарское сознание и революционное чутьё. Так был выставлен заслон от возможной критики со стороны старых профессоров: произведя революцию в языкознании, Марр менее всего ждал одобрения коллег-лингвистов, не признавших его яфетическую теорию. Теперь он апеллировал к авторитетам высшим, нежели академические круги — непосредственно к политическим властям.

В отличие от яфетической теории «Новое учение» сразу нашло сторонников — в первую очередь как раз из числа тех, кому хватало и чутья, и сознания. Его поддержали видные большевики — Луначарский, Бухарин, Преображенский и несколько революционеров рангом пониже. И хотя лингвисты ожидаемо отреагировали с недоумением, языковое изобретение Марра вызвало интерес и в научной среде — в основном, среди литературоведов и историков. Последним казалось: появился инструмент, позволяющий проникать в толщу времён на новые глубины (индоевропеисты максимальным историческим погружением считали четыре-пять тысяч лет, марровцы, подчёркивая своё превосходство, гордо заявляли, что для них и пятьдесят тысячелетий — не предел).

Общему успеху «Нового учения» сильно способствовала послереволюционная эйфория, когда многим казалось, что теперь-то, после избавления от оков царизма, наука и искусство разовьются невиданными темпами — вот-вот появится новый Пушкин, а свободная научная мысль вскроет все загадки мироздания.

Постепенно вокруг академика сложилась группа последователей — они объявили своего учители гением лингвистики всех времён и народов, и похоже, сами в это верили. Некоторые из них и десятилетия спустя с восторгом вспоминали его преисполненные научного дерзания лекции. Седовласый и седобородый, владеющий несколькими десятками языков, он производил сильнейшее впечатление на слушателей, громогласно рисуя перед их взорами первобытные времена и едва начавших говорить людей. Научной школой это назвать нельзя было даже с натяжкой: Марр создал секту от языкознания. Гениальный лингвист Евгений Поливанов — самый известный из оппонентов «Нового учения» — в конце знаменитой московской дискуссии 1929 года, прошедшей в здании Красной Академии Наук, с горечью констатировал, что все его рациональные доводы не воспринимаются марровцами ни на миллиметр: «Ибо имею дело с верующими…»