Страница 40

С тех пор, как я решил стать историком, наши отношения с дедом сильно изменились. Раньше он время от времени интересовался моими успехами, но никогда не пытался повлиять на моё воспитание, держась подчёркнуто нейтрально. После того, как я первым сделал шаг навстречу и интересом к академику Марру продемонстрировал, что прихожусь профессору внуком не только по крови, но и по духу, он счёл былой нейтралитет неактуальным. Не исключено, что ему, не имевшему сыновей, все эти годы не терпелось принять участие в формировании моей личности, но он себя сдерживал из соображений деликатности, а теперь с облегчением её откинул.

Свой долг в отношении меня дед теперь видел в том, чтобы помочь мне сформировать историческое мышление. Мы стали регулярно созваниваться и чаще видеться — раз-два в месяц. Для этих встреч мне пришлось изменить своё чтение. Раньше выбор увлекательной книги на библиотечных полках напоминал поиск клада и воспринимался, как часть приключения. Теперь читать надо было системно. Если, скажем, прочёл книгу про Фемистокла и битву при Саламине, то следовало освежить в памяти древнегреческие мифы и познакомиться с «Занимательной Грецией» Гаспарова. В расставании с чтением наугад чувствовалась утрата с привольной книжной беспечностью, но для будущего историка такой подход был единственно правильным.

— Дорогой тёзка, — мимоходом заметил дед как-то раз, — тебе придётся стать интеллектуалом, ибо от сохи ты уже отказался…

Мои знания (следовало из слов профессора) теперь должны быть не урывочными и хаотичными, а упорядоченными и глубокими — иначе никак.

Обычно мы пили чай с бабушкиными пирожками или подкреплялись чем-нибудь более существенным, а потом какое-то время беседовали в кабинете профессора или, если погода располагала, шли прогуляться, что, по мнению деда, было лучшим видом физических упражнений.

На прогулках, когда мне не приходилось сидеть за столом, я ощущал себя раскованно и более равным— возможно, из-за того, что уже был выше деда на несколько сантиметров. К тому же гулять в центральной части города было намного интересней, чем в спальных районах — по узким одноэтажным улочкам, которые помнили времена до войны и до революции и даже 19 век. Мы могли пройти кварталов пять параллельно главной улице Ленина или спуститься и пересечь её, чтобы попасть в самую старую часть города, где вместо асфальта ещё встречались мостовые, выложенные тёмно-синим булыжником.

В самом начале прогулки дед ещё во дворе обстоятельно забивал трубку табаком с вишнёвым запахом, неторопливо раскуривал её и уже за воротами спрашивал: «Ну, что, дорогой историк, о чём сегодня толковать будем?» Поначалу я старательно накапливал вопросы, но потом понял, что профессор вполне может обойтись и без них, и стал просто пожимать плечами, показывая, что уступаю выбор темы ему. Он удовлетворённо кивал: «Ну что ж, тогда побеседуем о…» — и далее, например, мог спросить, в курсе ли я, что в СССР целых два года неделя состояла из пяти дней, а потом ещё девять лет — из шести? Я, разумеется, не знал, а сам он хорошо это время помнил — пятидневка пришлась на его старшие классы, а шестидневка, которую отменили всего за год до войны, — на всю юность.

— Как это — пятидневка? — поражался я. — Получается, не было ни суббот, ни воскресений?

— Понедельников со средами тоже не было, дорогой историк, — посмеиваясь моему удивлению, отвечал профессор, — говорили: «Первый день пятидневки». Или: «Третий день шестидневки».

И затем он рассказывал, для чего вводились такие календарные изменения, почему они себя не оправдали, напоминал, что реформы с календарём проводились и после французской революции, а затем переходил к календарям древности — шумерскому, юлианскому и григорианскому.