Страница 45

— Зачем это им, я понимаю, — пояснил профессор. — Но мы-то доносов не писали, в «тройках» не состояли, приговоров не подписывали, не расстреливали, за власть не дрались! И родственников таких, как говорится, бог миловал. Нам-то зачем в их игры играть — один обман выявлять, а другому, ещё худшему, поддакивать? Мы же не дураки! Мы видим: виновных тут много, и Сталин — не первый из них. Его преступления, положим, велики — тут не может быть никаких сомнений. Но и заслуги неизмеримы — он страну к войне подготовил, никто другой. Пусть не до конца подготовил, не всё успел, так ведь и не всё от него зависело. Он же и Верховным Главнокомандующим стал, когда увидел, что военные сами не справляются — всего неделя войны прошла, а Генштаб уже управление войсками потерял. Уж коли сам Рокоссовский при Хрущёве сказал: «Товарищ Сталин для меня святой», то это дорогого стоит. Это тебе не прогрессивный журналист — за ним и Курская дуга, и Сталинград, и операция «Багратион». А уж у него причины обижаться на Главкома имелись — в тридцать восьмом в тюрьму бросили, два года пытали, издевались. Потом честь взять Берлин у него отняли и Жукову отдали. И тем не менее. Так что будь на месте Сталина кто менее толковый, глядишь, войну и проиграли бы — и не было бы нас никого, а были бы лишь рабы в концлагерях. Так что — немало погубил, но большинство спас. Абсолютное большинство. И возьми во внимание: Сталина на большой террор военный заговор подтолкнул и опасная международная обстановка. А Никиту какие враги заставляли кукурузу сажать, где ни попадя — где она никогда не росла и расти не будет? Да ещё налоги для крестьян преступные вводить — так, что последние яблоньки возле домов повырубали? Никто не заставлял — только собственная дурь! С коммунизмом кто его за язык тянул? Брякнул: «Через двадцать лет будем жить при коммунизме», а с чего брякнул? Да ни с чего: хотел до самой смерти у власти сидеть, вот и прикинул с запасом, сколько жить осталось: «На мой век хватит, а после меня хоть трава не расти». Всё, что полезного мог погубить, всё угробил. Зачем же нам в его самооправдании участвовать, от крови его отмывать? Да ещё чуть ли не освободителем провозглашать? Нам этот пердимонокль незачем, да.

Помню, меня поразило, что дед, говоря о своих убеждениях, употребил «мы», а не «я» — словно говорил не только о себе, но и обо мне тоже. В этот момент я страшно им гордился — за то, что он никак не участвовал в репрессиях, а только сам пострадал, но несмотря на это не утратил бесстрастности суждений.

— А почему вы папе и дяде Аркадию всё это не объясните?

Профессор на некоторое время задумался:

— Хм. «Почему?» Да вот потому… Хорошие они ребята — с мозгами, не подлецы, только… восторженные.

— Разве? — усомнился я. — Я вроде ничего такого за ними не замечал.

— Как же не восторженные? У них главный девиз: «Давайте говорить друг ругу комплименты!» — у их поколения. В моё время, если бы кто такое ляпнул, над ним бы хохотали до упаду: «Ты что — салонная барышня, чтобы тебе комплименты говорить?» А они в восторге — от самих себя, от своего поколения. Что с них взять? Помнишь, мы говорил об уме?

— Ум — это то, что ты умеешь, — подтвердил я.

— Верно, — кивнул дед. — А когда человек что-то умеет? Когда хочет научиться. Отсюда: ум — это желание умнеть. Желаешь быть умным — станешь. А коли считаешь, что у тебя уже ума — палата, то и останешься там, где есть. Вот я и говорю: хорошие парни. Но они же считают, что сами всё про Сталина понимают — что я могу добавить?