Страница 64

В немилость профессору попало даже слово «свобода» — его он произносил так, словно ругался:

— И ещё, скажи на милость: почему, когда очередной правитель всё, что можно профукает, доведёт страну до ручки, так все придворные подпевалы начинают твердить о глотке, литре, кубометре свободы? Причём тут свобода, господа хорошие? Если бы я на лекциях говорил студентам: «Делайте, что хотите, а кто хочет, может и уйти» — для них это была бы свобода. Только меня на работу не для того брали! Водитель автобуса может в дороге арии для пассажиров распевать — оно не возбраняется, если вовремя по маршруту доставит, и вокал имеется. А если врежется в столб или стену — тогда как? За пение хвалить? Нет уж, увольте! Если уж возглавил страну, то твоя первая обязанность — безопасность граждан обеспечивать и их благосостояние наращивать! А свои песни о свободе вы восторженным идиотам оставьте! Чтобы сказать: «Разрешаю» ни ума, ни труда не требуется, да!

Желчность деда объяснялась не только и, возможно, не столько общественными событиями, сколько личными обстоятельствами: из-за регулярных болезней он вынужден был оставить преподавание в университете, уступив место молодому специалисту. Окончательный переход на заслуженный отдых дался ему нелегко: дед как-то весь погрустнел, стал задумчивым и рассеянным и однажды даже проговорился: видимо, пришла пора умирать, потому как жить — одно расстройство. Мама сказала: надо что-нибудь придумать, чтобы отвлечь профессора от тяжёлых мыслей.

— Надо, — согласился я, — но что?

У матери был план — она тут же изложила его по телефону:

— Да, папа: он сам так сказал — хочет прослушать курс лекций по сравнительно-историческому языкознанию и исторической грамматике. Конечно! Конечно! Будущему историку просто необходимо! Тогда надо и введение в языкознание? Ну, вы сами договоритесь? Вот и отлично!

— Неужели дедушка поверил? — усомнился я, когда она положила трубку. — А если он догадается, что это из сочувствия?

Тут всё зависит от меня, заметила мама. Если ученик прилагает усилия, то и преподавателю работать интересно: мне нужно всего лишь постараться и отнестись к занятиям со всей серьёзностью.

— А что, если Зимилиса и Шумского привлечь? — осенило меня. — Для массовости?

Она согласилась: так будет ещё лучше.

Димка от лекций по языкознанию мягко отказался — будущему психологу это ни к чему. Он бы и поучаствовал за компанию в нашей благородной миссии, но боится всё испортить скучающим видом и зевотой. Вася же сразу согласился и на первое занятие захватил большую тетрадь конторского формата — в школе мы такими не пользовались. Он слегка волновался, хотя и пытался это скрыть. После школы путь Шумского лежал на наш филфак, где по Васиным ожиданиям, должна начаться его настоящая поэтическая слава — когда его стихи начнут переписывать в заветные тетради и, возможно, кем-то даже заучиваться наизусть (от нас с Димкой подобных любезностей было не дождаться). Визит к настоящему, пусть и отставному, профессору лингвистики, вероятно, ему виделось предварительной вылазкой в звенящее будущее. Когда мы оказались в доме, он раскраснелся и то и дело приглаживал волосы. А когда за предварительным чаепитием я счёл нужным честно предупредить деда, что лингвистика Шумского интересует поскольку-постольку: его призвание — литература, он пишет стихи, причём, классные, Вася ещё больше засмущался и лягнул меня под столом.

Его волнение оказалось напрасным: деду он сразу пришёлся по сердцу — небольшим ростом, смущённым видом, целеустремлённым взглядом и даже фамилией.

— Я тоже маленький и шумный, — пошутил он. — Если с ростом не получилось, будем голосом брать, верно, Василий? На том и стоим!

А что касается призвания, добавил профессор, то одно другому не мешает. Стихи — это очень хорошо, и вообще подавляющее большинство людей поступает на филологический факультет из любви к литературе, но уже на третьем курсе, когда начинается специализация, практически половина из них выбирает лингвистику, а не литературоведение.

В кабинете я, как бывалый и практически местный, уступил Шумскому место за столом, а сам сел на стул у изразцов печки. Дед по своему обыкновению стал расхаживать взад-вперёд и для начала применил свой излюбленный приём: спросил нас об очевидном — как в те разы, когда он спрашивал меня о том, что такое ум, и для чего нужна совесть. Только сейчас речь шла о языке.

— Языкознание, товарищи дорогие, как видно из самого названия предмета, наука о языке. Но что такое язык? Что мы собираемся изучать?

Я промолчал, зная, что ответ найдётся и без меня, а Шумский попытался ответить:

— Язык — это то, на чём мы говорим.

— Верно, — одобрил дед.

И затем он привёл два определения языка. Первое, донаучное, принадлежало лингвисту рубежа 16-17 веков Лаврентию Зизанию: «Язык — дар Божий». Второе, уже научное, сформулировал Ленин: «Язык — основное средство человеческого общения».

— Василий почти повторил Ленина, — пошутил профессор. — Молодцом!

Шумский от такой похвалы снова раскраснелся. Через час, после того, как мы узнали несколько гипотез возникновения языка и ещё разные вещи, Васю ждал приятный сюрприз. Дед предложил ему в следующий раз принести свои стихи. Кое-кто из бывших студентов профессора уже не первый год занимает влиятельные должности в наших местных изданиях, и с ними можно обсудить возможность публикации Васиных творений. Лицо Шумского окончательно приобрело цвет варёной свёклы, он пробормотал: «Ух ты, спасибо», после чего онемел. Его неоднократные попытки опубликоваться, пока не приносили результата — из-за этого Вася страдал не то, чтобы сильно и постоянно, но временами всё же страдал.

— Обычно я такими вещами не занимаюсь, — объяснение предстоящего похода по литературным инстанциям дед почему-то адресовал мне, словно мы с ним советовались. — Но, поскольку Василий — мой последний ученик, думаю, для него стоит сделать исключение. Как считаешь, тёзка?

Я понятия не имел, что у профессора такие могучие связи в периодической печати, но солидно кивнул: конечно, стоит.

На улице способность изъясняться с помощью основного средства человеческого общения вернулась к Шумскому не сразу. На мой вопрос, как ему лекция, он молча показал большой палец. На уточнение, будет ли и дальше ходить на занятия по языкознанию, ответил недоумённо-возмущённый взглядом: как я могу в этом сомневаться? А на оптимистичное предположение «Представляешь, вот поступишь ты на филфак, придёшь на лекцию, для всех — тёмный лес, а ты уже подкованный!», рассеянно кивнул. Видимо, он подыскивал слова, которые наиболее точно отражали бы его переживания, а изливать чувства пустословием считал недостойным момента. Мы уже поднялись на два квартала и почти подошли к троллейбусной остановке, когда Вася, наконец, мечтательно выдохнул:

— Обалдеть!

Шумский и Зимилис считали: теперь я должен познакомить их с Вероникой. И даже пытались шантажировать: если я откажусь, значит, я стесняюсь признать их друзьями, а коли так, то я — не настоящий друг, и положиться на меня в трудную минуту нельзя. Их расчёт угадывался без рентгена: Вероника познакомит их со своими подругами по университету, и тогда, может быть, им тоже выгорит с сексом (от наших одноклассниц подобной любезности ждать не приходилось: большинство берегло себя для будущих женихов, а те, кого можно было заподозрить в нетерпении, встречались с более взрослыми парнями).

В чём-то они были правы: на их месте и я бы надеялся на подобную дружескую услугу. И, понятное дело, я стеснялся представлять их Веронике. Но и у меня была своя правота.