Страница 68

— Ты думаешь, дело в этом? — задумалась Вероника.

— Ещё бы! Не зря Шекспир появился во времена, когда Британия завоевала Ирландию и начала путь к империи, над которой не заходит солнце. Недаром наша великая литература возникла после победы над Наполеоном — фактически над войсками всей Европы. Неслучайно в США до Второй мировой войны американскую литературу преподавали в рамках английской, а после того, как Штаты вырвали пальму мирового первенства у Великобритании, она выделилась в самостоятельный предмет.

— Вот тебе и ответ, дорогой Василий, — заключил профессор. — Поэтов привечают и преследуют потому, что язык — сам по себе оружие и драгоценность. Словом можно уязвить, словом можно обогатить. Слово настоящего поэта действенно, а, стало быть, властно. И власть предержащие хорошо это понимают, да.

Шумский уже был поэтом, но после такого объяснения захотел быть ещё сильнее.

— Солнышко, признавайся: ты не сам до всего этого додумался! — Вероника недоверчиво склонила голову набок. — Или где-то вычитал, или я ничего не понимаю в этой жизни! А-а, поняла: тебе Илья Сергеевич всё это объяснил?..

Опасная истина, что во лбу у меня совсем не семь пядей, наиболее явно стала проступать после того, как Вероника и Абрикосова взялись натаскивать меня писать сочинения по литературе и подтянуть грамматику — для выпускного и вступительного экзаменов. Отказаться от их репетиторской опеки я не мог: она была необходима для конспирации на случай провала. Веронику беспокоило, что нас ненароком может увидеть в городе кто-нибудь из университетских преподавателей — тот, кто знает и её, и меня — и сообщить об увиденном моему отцу. Вот тогда-то можно будет сделать приличное и безопасное объяснение наших встреч. Для полной убедительности в версию прикрытия привлекли и Абрикосову: заподозрить, что у меня роман сразу с двумя студентками невозможно.

Первое же принесённое школьное сочинение Веронику разочаровало: оно было сверхобычным.

— Солнышко, ну, что за ужасный штамп: «В своём произведении автор хотел сказать»? — огорчилась она, листая мою школьную тетрадь. — Ты должен высказывать свою точку зрения, а не объяснять, что хотел автор. А где тут твоя точка зрения? Ни одной свежей мысли! Когда слушаешь тебя — просто светлая голова. А тут — словно другой человек писал. Если хочешь написать хорошее сочинение, нужно подходить с душой, а не как к рутине!

Я чувствовал себя одновременно и виноватым, и униженным.

— А, может, так и лучше, — возразила Веронике Абрикосова, и за это я готов был Жанку расцеловать. — А то ты не знаешь наших тёток с кафедры современной литературы! Одна оригинальность оценит, а другой — подавай, как в учебнике. Неизвестно, кто станет его сочинения проверять…

Наша с Вероникой разница в возрасте казалась мне темой, задвинутой на задний план. Спорадическое репетиторство, в котором мне принадлежала роль младшего, снова вывело её на авансцену.

— Ты посмотри на себя, солнышко, — сказала Вероника после проверки моего очередного сочинения. — Тоненький, розовощекий, мальчик-колокольчик! Какой из тебя муж, отец семейства? А ребёночка хочу!

— Ты хочешь… ребёночка? — поразился я. — Вот прямо сильно-сильно?

— А ты как думал? Только об этом и мечтаю: выносить ребёнка, родить, покормить его грудью и — можно хоть умирать: большего счастья нет.

— Надеюсь, ты не собралась умирать?

— Солнышко, ты же понимаешь, о чём я!

— Понимаю. Будет тебе ребёнок. Лет… через пять.

— Через сколько?! Это же ещё ждать и ждать!

— Или через четыре. С половиной.

Постепенно мы научились ссориться. Иногда на Веронику находило раздражение, которое внешне казалось беспричинным. Вероятно, она начала уставать от «умного» и «интересного» или, верней, ей всё более хотелось основного — совместного быта и открытого статуса.

— Ну что — куда пойдём? — спрашивал я в начале очередной встречи в городе.

— Ты — мужчина, ты и должен решать, куда мы пойдём, — срывалась она.

— Тогда в кафе?

— Опять в кафе?

— А куда?

— Решай сам.

— Решаю: в кафе.

— Хорошо, только в какое-нибудь другое.