Страница 89

Последний сеанс любви сильно смягчил боль от разрыва — боли как таковой не было. Я ощущал себя уязвлённым, но тому месту души, которое условно следовало бы назвать раной, вряд ли подошло бы определение «кровоточащая» — к чувству лирического сожаления о том, что ещё один светлый момент жизни остался позади, не примешивались ни ревность, ни досада. Наталья жила на другом конце города — на этот раз я не стал провожать её до дома. Мы вместе доехали до площади Победы, недавно переименованную в площадь Национального единства, я посадил — уже бывшую — подругу на нужный троллейбус и ещё немного бродил по центральным улочкам. Напоследок мы дружески обнялись, и я пожелал ей удачи с пианистом. Видимо, её дела на любовном фронте развивались, как надо: она не звонила и не пришла ни на первый спектакль в нашем студенческом театре, ни на второй.

В театре, между тем, случилось неизбежное, хотя и нежелательное: осилив в авантюрном режиме целых два спектакля, труппа распалась. По традиции после премьеры в складчину устраивался фуршет — прямо на сцене. И вот, когда мы с чувством выполненного, несмотря на все превратности, долга праздновали свой скромный успех (зрителей, состоявших в основном из друзей и знакомых, пришло ещё меньше, чем в прошлые годы) сразу несколько человек признались, что в следующем сезоне не смогу посещать репетиции. Фраза «Так театр не делают», сказанная кем-то, констатировала очевидное и могла быть произнесена чуть ли не каждым. Это была ещё одна потеря, требующая привыкания к возникшей пустоте.

Именно тогда я начал понимать — не умозрительно, а повседневно — слова отца о борьбе с временем. Неожиданно время оказалось подобным воде — по мере погружения в возраст оно уплотнялось. Я чувствовал себе переросшим мальком, который всё ещё пытается барахтаться на поверхности, вместо того, чтобы постепенно спускаться вниз, в глубины, где обитают взрослые рыбы. Уже в июле мне должно было исполниться двадцать — возраст, всегда казавшийся знаковым.

Началась летняя сессия. Я являлся на зачёты и экзамены, почти не испытывая эмоций от их сдачи: экзаменационный процесс был сродни уборке комнаты и не тянул даже на маломальское достижение.

В один из вечеров по дороге из продовольственного меня окликнула незнакомка броской наружности. Я не сразу опознал в ней былую соседку по парте: Танька Куманович перекрасилась в блондинку и вооружилась зверски ярким макияжем. Мы не виделись с выпускного бала и внезапно страшно обрадовались друг другу — в школьные годы я и представить не мог, что когда-нибудь найду в Куме родную душу.

Танька переживала звёздный час, который выдавала за тяжкую судьбину: её с самыми серьёзными намерениями атаковали многочисленные поклонники — их постоянные знаки внимания утомили Куму едва ли не до полной потери душевных сил. Вскоре в разговоре всплыла и нехитрая причина сокрушительного успеха: через месяц семья Кумановичей отбывает в Австралию, где Танькиного отца, видного специалиста по кожным заболеваниям, уже ждут в одной из клиник Сиднея. Мотивы потенциальных женихов с этого ракурса выглядели прозрачно меркантильными — женитьба на Таньке позволяла одному из них эмигрировать в страну с высоким уровнем жизни и хорошим климатом. Кума не отрицала корыстный момент, и всё же из её слов каким-то образом выходило, что прагматичность брачных соискателей находится на третьем месте, а вообще-то они без ума от её пышной внешности и бьющей наповал сексуальности.

Далее случилось странное. В подтверждение своих слов (чтобы ни у кого не осталось последних сомнений) Танька, не обращая внимания на прохожих, с видом заправской соблазнительницы ухватила пальцами подол пёстрого платья и медленно потянула его вверх — довольно высоко.

— Как тебе мои ноги?

— М-м… аппетитно, — промямлил я, испуганно заподозрив, что меня приглашают присоединиться к сомну поклонников и намекают, у кого в таком случае неплохие шансы получить окончательное предпочтение.

Не исключено, правда, что это был не аванс на будущее, а расплата за прошлое — в давешнем рассказе Оли Сухановой о трёх одноклассницах, тайно влюблённых в меня в период от букваря до аттестата, среди невинно пострадавших фигурировала и Кума. И теперь Танькины ноги сообщали то, о чём умалчивала коробочка со словами в её горле: