Страница 92

О неприязни к родным местам — что было удивительно — Сева говорил ничуть не смущаясь. Впрочем, и не бравируя — просто сообщал, как факт.

— И где твоё место? Где бы ты хотел жить?

— Хороший вопрос…

Вообще-то, с детства его тянуло за океан, поведал Севдалин. С двенадцати лет он тайком слушал «Голос Америки», а в пятнадцать — когда ещё никто не думал, что СССР распадётся — всерьёз разрабатывал план побега в Соединённые Штаты.

— Сейчас это вполне реально, — я решил поддержать нового знакомого. — Думаю, у тебя получится!

— Я только что оттуда.

У меня уже были знакомые, уехавшие в США, но приехавших оттуда — ещё не было.

— И как там?

— Супер.

Упреждая мой следующий вопрос, Севдалин пояснил: он учится в Нью-Йорке — изучает экономику и менеджмент. Мне понравилось, что говорил он об этом без тени превосходства — как о чём-то обычном для наших мест.

— Так ты теперь на каникулы?

— Типа того.

Откровенность рождала откровенность: в ответ я рассказал, что бросил университет и приехал поступать в театральный. Уход из университета удостоился отдельного Севиного «Супер!» — он и сам, чтобы поехать на учёбу в США, бросил институт министерства путей сообщения в Екатеринбурге, точней, во время сессии завалил экзамены — чем вызвал большое неудовольствие своего отца, некогда закончившего этот же институт.

Идея с театральным его не удивила:

— Супер: буду ходить на твои фильмы, — пообещал он как о чём-то таком, в чём не может быть сомнений.

Впоследствии я не раз подмечал, что Сева легко раздаёт одобрения, и их ободряющая сила почему-то выше, чем у среднестатистической словесной поддержки. Поначалу мне казалось, что именно этим он привлекает людей. Я уже чувствовал и сам, что мой новый знакомый обладает даром притягательности, но этот факт подтвердился и в применении к другим людям: в разговоре с ним многие из наших общих знакомых начинали придавать своей интонации непривычную для их речи весомость и значительность, хотя и вряд ли могли бы объяснить, чем вызвано их желание вырасти в глазах Севдалина — никакой видимой выгоды эта дутая крутизна им не сулила. Позже я пришёл к выводу, что дело не в раздаваемых одобрениях, а в том, что сам Севдалин в них не нуждается — ни с чьей стороны. Его магнетизм — лишь внешнее проявление непробиваемой внутренней уверенности. Казалось, ничто в мире не может заставить его усомниться в себе, и я никогда не видел Севу, сожалеющим о том, что он сделал что-то не то или не так.

А пока после его слов пришла лёгкая и естественная мысль, что заранее бояться провала нет никаких причин, и я почувствовал приближение загулявшего где-то куража.

— Знаешь, на кого мы сейчас похожи? — неожиданно спросил Севдалин.

— На кого?

— На американцев — они обожают рассказывать о себе. Первому встречному — который их ни о чём не спрашивал. В автобусе, в парке на скамейке, на остановке — где угодно. Только уши развесь и сразу получишь: «Я — Джим Браун из Кентукки, мне сорок два, я торгую подержанными автомобилями, у меня жена Мэри и двое детей — Дик и Рэйчел».

— У нас так тоже бывает.

— У нас не так, — не согласился он. — У нас — в поезде. Ехать далеко, говорить о чём-то надо. У нас — пьяные. Засадит бутылку и рассказывает, как его все уважают. А у них — на трезвую голову. Мне раз двадцать рассказывали. И мэн, и вимэн. Закончит и идёт дальше по своим делам — через минуту тебя уже не помнит.

— И зачем же они рассказывают?