Страница 129

— Алфавитик, — она посмотрела на меня укоризненно, — это не научно: вы оперируете непроверенными фактами. Как вы можете утверждать, что у меня этот ключ есть? Вы его у меня видели?

«Алфавитик»? У меня дёрнулась щека, и возникла тоскливая досада на я-актёра: что он тут наговорил?..

— Берите тапки.

К моим ногам упала пара тапок с матерчатым верхом.

— Как же мне выйти? — спросил я растерянно.

— Это вопрос, — уточнила она, — или мысль вслух?

— Вопрос.

— Хм, — она всё время усмехалась. — И как вы на него ответите?

— Понятия не имею. Я его вам задал.

Она посмотрела на мои ноги:

— А почему вы не переобуваетесь? Снимайте свои туфли!

— Не сниму, — отказался я. — И вообще… я не понимаю, на каком основании вы не хотите отпереть мне дверь.

Маленькая вредина задумалась.

— Вы меня запутали. Какие нужны основания, чтобы чего-то для вас не делать? Я ведь много чего ещё для вас не делаю — не целую, например, ботинки не чищу…

— Но как же, — растерялся я, — это ваш дом, и… Вы шутите?

— Не знаю, — она снова зевнула, прикрывая рот ладошкой, — ещё не разобралась. Вы нас вчера так повеселили!.. — её губы дрогнули. — Это было что-то! Мы с бабушкой даже пари на вас заключили!

Упоминание бабушки обдало меня жаром. Внезапно в памяти промелькнула старая групповая фотография, где юная дочь будущего академика держит за руку молодого Трубадурцева. Скорей всего, это она и есть, кто ж ещё. С тоской я подумал, что в другое время мог бы попасть в этот дом вполне легально и в нормальном состоянии — если б это только пришло мне в голову. А теперь… теперь, если они вдруг как-нибудь догадаются, кто я такой, это будет неслыханный позор.

— Не на вас, а по поводу вас, — поправилась она. — Бабушка, считает, что вы странствующий рыцарь Печального — ну, о-о-очень Печального — образа, — тут она издала смешок, — А я сказала — да нет же: вы наверняка артист! Богема! Мастер разговорного жанра!

Я немного помолчал.

— Вы выиграли.

— Не-ет! — запротестовала она. — Зачем вы сказали? Бабушка подумает, что я вас подговорила!

— Послушайте, — чуть не взмолился я.

— Идёмте сюда, — она устремилась вперёд, и я чуть не схватил её за плечо, чтобы удержать, — здесь тоже можно говорить.

На секунду я замялся, потом снял туфли и поплёлся следом. Тапки остались в коридоре.

Мы вошли в ту самую дверь напротив, пересекли комнату с овальным столом посередине, и оказались на кухне. К моему удивлению, она оказалась проходной — из неё вела ещё одна дверь. Никогда не встречал квартир с такой планировкой.

На кухне мой утренний кошмар ринулся к плите, зажег газ и поставил чайник. Я смотрел, как она открывает холодильник, достает молоко и яйца.

— Что вы в дверях стоите? — обернулась она. — Прямо как проситель. Вам ещё бы старую драную шапку в руки, чтобы вы её мяли, и облезлое пальто: будете вылитый проситель с картин девятнадцатого века. У вас вид униженного и оскорблённого. Я полдетства в Третьяковке провела, — зачем-то пояснила она. — Садитесь на табурет и потерпите пять минут: скоро будем завтракать.

— Послушайте, — я попытался придать своему хриплому голосу всю доступную убедительность. — Мне очень плохо. Я понятия не имею, как я у вас оказался и что тут вчера наговорил. Мне страшно неловко. Я готов сквозь землю провалиться, вас это устраивает? Страшно болит голова. И мне срочно нужно уйти. Если вы человек, а не… а не маленькое чудовище, пожалуйста — пожалуйста! — откройте дверь!