Страница 154

Дело не в «плохо»-«хорошо», вздохнула Клава. И не в девичьей гордости, если на то пошло. Конечно, в ней тоже, но обидно другое. В жизни постоянно спешить — неправильно. И постоянно медлить — неправильно. А правильно — выбирать нужный темп. Знать и чувствовать, когда следует ускориться, а когда сбавить обороты. И, уж конечно, не стоит путать одно с другим. А она — спутала. Грубая ошибка темпа. Это и огорчает.

— Понимаю, — я не мог сдержать улыбку. — Вы убиты горем. Я опять не оправдал ваших ожиданий. Когда мы лучше узнаем друг друга, такое будет случаться реже.

— Очень на это надеюсь. Чему вы опять улыбаетесь?

— Понял, кого вы мне напоминаете. Вернее, что.

— Я — напоминаю? И что же?

— Летние каникулы. Встречу Нового Года. Походы в кино и театр. Поездки на море и в турпоходы. Момент, когда видишь свою фамилию в списке поступивших.

— Хотите сказать: я — ваш праздник?

— Точно: вы — мой праздник.

— Хм. Неожиданно. Бабуля права: вас обычными «штанами» не назовёшь.

— Вы же не считаете себя обычной «юбкой»? — я изловчился и на ходу провёл пальцем по её носу. — Так что не придирайтесь.

Коротко обсудили языковое чутьё.

— На самом деле, вещь очевидная, — признался я, — просто раньше не приходила в голову. Я вдруг понял: у каждого языка есть форма и содержание — как у книги. Понятно, что о языковых формах ещё Гумбольдт писал, и даже до него, но я про другое. Содержание — слова и их значения, то есть лексика. Форма — звучание и способы построения фраз, фонетика и синтаксис. Логично предположить, что человек осваивает язык тоже двумя путями. За слова — их запоминание и правильное применение — судя по всему, отвечает интеллект и память. Коротко говоря, рацио. А форма постигается иррационально — её не столько изучают, сколько чувствуют. Восприятие формы — и есть языковое чутьё или чувство языка. Что важно: оно предшествует знанию слов. Как с большинством зданий по пути из дома в институт: ты видишь их снаружи, помнишь, как они выглядят, а что там внутри — без понятия. Может быть, тебе понадобится зайти в какое-нибудь из них — так ты увидишь холл и пару коридоров. А если устроишься на работу, то изучишь остальные помещения. Но, как говорится, не факт. Так и с незнакомым языком: если время от времени слышать, как на нём говорят или поют, он становится узнаваемым по «внешности» — хотя сам ты на нём не произнесёшь даже простейшей фразы. Разве нет?

— Хм, — сообщница задумалась. — Вы же можете отличить карканье вороны от пенья соловья? И от чириканья воробьёв? Надеюсь, что можете. Это тоже языковое чутьё?

— Вряд ли, — теперь задумался уже я. — Я понимаю, о чём вы. О человеческой способности различать и классифицировать звуки. Отличить скрип дерева от скрежета металла и так далее.

Совершенно верно, кивнула она. Строго говоря, нам (ей и мне) неизвестно, слышат ли пенье птиц волки и, скажем, коровы. С одной стороны, их слух вполне позволяет. С другой, птицы не входят в повседневную добычу волков, не говоря уже о коровах. Вроде бы слышать им незачем — мозг волка и мозг коровы может игнорировать птичье щебетанье, как информационный шум. С третьей, если всё же слышат, то умеют ли подобно человеку отличить по звуку курицу от гуся? А с четвёртой, животные не заморачиваются изучением иностранных языков. Те же гуси легко определяют чужака из другой гусиной стаи и гонят его прочь. И дело, видимо, не в том, что тот как-то иначе кричит «га-га-га» — скорей, его отвергают по запаху и внешнему виду.

— Так-то оно так, — полу-согласился я. — И всё же каждый биологический вид выделяет свой язык среди других. Журавли откликаются на журавлиный и вряд ли им есть дело до воробьиного, и тем более до коровьего. Так и мы: человеческая речь для нас отличается от всех прочих звуков, и к родному языку отношение не такое, как ко всем остальным. Забавно, что и язык животных человек пытается объяснить на свой лад. Например, спрашивает кукушку, сколько ему осталось жить. Или разговаривает с домашней кошкой и приписывает её мурлыканью смыслы, которые в принципе не соответствуют кошачьей природе.

Разговоры с животными — ещё не самое удивительное, философски заметила Клава. Человек и сам с собой разговаривает. И с неодушевлёнными предметами. И с покойными на кладбищах.

— Кстати, вас это не удивляет? — она посмотрела на меня и заинтересованно, и словно ища поддержки. — Я про кладбища. Меня с детства удивляло. У нас бабушка по этой части. Мы на Ваганьково ездим раз или два в год. Там прабабушка и прадедушка. Бабушка рассказывает им домашние новости: «У Клавочки в институте всё хорошо — сессию сдала на одни пятёрки». А раньше про школу рассказывала. Меня прямо в когнитивный диссонанс вгоняло. «Зачем? — спрашивала. — Почему? Они же тебя всё равно не слышат!» Она мне: «Подрастёшь — поймёшь». И что? Подросла, могу психологически объяснить — душевная потребность, желание снова увидеть близких и тому подобное. А всё равно не до конца понимаю. Кажется, тут есть что-то ещё. А вы? Вы понимаете?

— Тоже удивляет, — согласился я. — И тоже не до конца.

— Правда? — она притворилась удивлённой. — А я думала, вы разбираетесь. Если уж с прадедушкиной доской разговаривали…

— Дразнитесь?

— Шучу, шучу, не обижайтесь.

И мимоходом она выдала распоряжение: записать всё, что мы говорили о языковом чутье. Сейчас нам надо зайти в гастроном, купить продуктов и приготовить обед к бабушкиному приходу с работы. Клавдия будет готовить, а я — записывать.

— Вы всё запомнили?

— А что тут запоминать? — пожал я плечами. — Кстати, могу помочь с готовкой. Борщ? Жареная картошка? Яичница?

Перед гастрономом я не нарочно сильно смутил сообщницу. От мокрого снега на наших ботинках за время пути появились грязные разводы. Клава сказала: в такой заляпанной обуви неприлично заходить даже в обычный продовольственный. Она достала из рюкзачка обувную губку и протянула её мне. Я присел на корточки и провёл губкой по её правому ботинку.

— Что вы делаете?! — она испуганно отдёрнула ногу. — Я её дала для вас!

Пришлось открыть страшную тайну: я вовсе не рыцарь какого-то там образа, а вполне себе нормальные «штаны». И у нас — нормальных «штанов» — принято заботиться о своих девушках. Почистить ботинки — как подать пальто в гардеробе. Не надо придавать этому пустяку статус полёта кометы.

Для верности я нащупал сквозь ткань малиновых джинсов Клавину лодыжку, ухватил её пальцами и принялся за работу. Клавдия стоически перенесла пытку, послушно выставила вперёд левый ботинок, когда было покончено с правым, и всё же её лицо ещё какое-то время сохраняло ошеломлённую неподвижность. Видимо, я самовольно забежал далеко вперёд и присвоил себе нечто такое, что в Клавином представлении дозволено лишь тогда, когда испытанные временем отношения прямой дорогой движутся к законному браку. Или, по меньшей мере, вы хотя бы раз уже переспали. Мне показалось забавным, что протирание ботинок губкой может восприниматься занятием более интимным, чем сам интим.

Но возникшая неловкость захватила и меня. Кажется, мы оба не знали, сблизила нас обувная процедура или отдалила, поэтому усиленно делали вид, будто ничего не произошло. Не исключено, что из-за этого минутного эпизода до поцелуев у нас в тот день так и не дошло. Кроме почти условного — в прихожей перед уходом.

Вечером в коридоре общежития Олежек спросил, отчего у меня такой счастливый вид. «Жизнь налаживается, брат, — весело ответил я, — жизнь налаживается». И, бодро насвистывая, направился на кухню ставить чайник.