Страница 156

— Разве что для пользы, — произнёс я с сомнением, не зная, всерьёз ли говорит Клавдия, или всё же это тонкое издевательство. — Только вы, пожалуйста, не злоупотребляйте. И, кстати: если у меня временное прозвище — Гений, то какое у вас?

— Подруга, — ответила она, немного подумав. — Подруга Гения.

В окрестностях своего института Клавдия знала все заслуживающие внимания заведения, где можно вкусно и относительно недорого перекусить и выпить кофе, — включая и абсолютно неизвестные широкой публике вроде меня. Одно из них располагалось на Большой Никитской в величественном, красного кирпича здании, построенном под русскую старину, — в театре имени Маяковского.

— Здесь неплохой буфет, — сообщила моя девушка.

Я удивился: неужели вот так запросто любой человек с улицы может зайти в театр средь бела дня, чтобы поесть? Нужно же им как-то выживать, вздохнула Клава, зрителей мало, театры сейчас бедствуют.

Внутрь проникли через боковую дверь, затем поднялись на второй этаж. Старомодной пышностью отделки буфет неуловимо напоминал музей. В его полутёмном помещении аншлага не наблюдалось. Из шести-семи круглых столиков два пустовали. Массивную деревянную стойку возглавляла женщина зрелых лет с задумчивой усталостью во взгляде. Заказали у неё салаты «мимоза», жульены с грибами, «американо», «капучино» и заняли один из свободных столиков. Салаты забрали сразу, жульены и кофе требовалось подождать.

Я помог Клаве снять дублёнку, увидел обтягивающий свитерок цвета фуксии, тонкую фигуру, подростковые плечи и снова удивился, какая у меня миниатюрная девушка. По вечерам в общежитии она неизменно становилась в моей памяти выше и взрослей — должно быть, из-за того, что мне всё ещё не верилось, что всё это не шутка. Что она действительно моя девушка — и не только по названию. А, может, причина в том, что поначалу я принял её за пятнадцатилетнюю и избегал оценивать, как женщину, чтобы не ощущать себя старым извращенцем. Теперь — другое дело. Я отмечал небольшую соблазнительно проступающую грудь, округлые бёдра, которые при её росте не назовёшь узкими, стройную фигуру, и не чувствовал ничего предосудительного. И всё же перенастройка восприятия во мне ещё не закончилась: первые впечатления не совсем стыковались с последующими.

Клава сняла кепку, положила её рядом на свободный стул и встряхнула волосами.

— Ну, как вам здесь?

— Классно, — одобрил я. — Уютно.

И внезапно, сподвигнутый духом места, спросил драматурга-демиурга: можно мне почитать что-нибудь из её пьес?

Этот интерес возник ещё в утро дикого похмелья, при самом начале нашего знакомства, но сейчас общее любопытство шло вторым номером. На первом находился практический запрос: из драматургических опусов я надеялся почерпнуть Клавины представления о любви — какие любовные ситуации её занимают, как ведут себя герои, чем заканчиваются их отношения? И, если удастся накопать что-то полезное, попробовать слегка скорректировать своё поведение.

К тому же я был уверен, что своей просьбой вызываю в душе автора сладкий отзвук. И ошибся. Вместо того, чтобы важно надуться, как бывало, когда речь заходила о драматургии, Клава недовольно поморщилась:

— Нет, Алфавит, так нечестно.

— Да ладно! — отказ застал меня врасплох. — Почему это?

Я же почти ничего о себе не рассказываю, объяснила она. Поначалу её моя закрытость возмущала, но потом подумалось: что-то в этом есть. Новый для неё опыт — узнавать своего парня не по сопутствующей информации, которая и вправду зачастую мало что говорит о человеке и порой вводит в заблуждение, а из непосредственного общения. Но в таком случае и она не должна быть для меня открытой книгой — ведь мне и так известно о ней намного больше, чем ей обо мне. А пьесы, хоть в них и действуют отвлечённые персонажи, всё же очень личное пространство.

Мне захотелось съехидничать: никогда не слыхал, чтобы на спектакль пускали только после заполнения анкеты «кто ты, откуда, кто твои родители?» Но в последний момент я удержался.