Страница 55

…Итак, я жил тогда в Одессе…

– Впервые Господь судил мне, – сказал Пушкин, – встретить такого талантливого человека, как вы, Валя. Дарю вам свой любимый сюжет. Напишите о том, как в ветхий дом вбегают дети и в ужасе восклицают: «Отец! Отец! Наши сети притащили мертвеца!»

Да, так он сказал. Слово в слово.

…И вырвал грешный мой язык…

Я был до отказа набит ритмами рождающегося эпоса. И писал, писал, писал, где только мог, – на обоях монпарнасских отелей, на домнах Магнитки, на манжетах, на хрупком и губчатом ракушечнике одесских катакомб…

…Как пробудившийся орел…

Я писал, как в комитет на Ближних Мельницах прибежали дети и второпях сообщили, что в их сети попал мертвец, который оказался не мертвецом, а здоровенным и вполне живым матросом, ищущим явку.

…А он, мятежный, ищет бури…

Встав с хрустящих голландских простыней, застланных по-французски – конвертом, я завтракал свежайшими круассанами со сливовым джемом и крепчайшим бразильским кофе, от которого в комнате распространялся замечательный индийский запах. На террасу вбежали мои милые дети, которых я в шутку называл тогда Гиппопотам и Ехидна, и закричали на своем кошмарном, но очаровательном жаргоне сердитых молодых людей новейшей генерации: «Предок, предок! Наши нейлоновые сети притащили жмурика!»

…Врите, врите, бесенята…

Он лежал, опутанный блестящим первосортным нейлоном, словно аккуратно упакованный в целлофан. Нейлон сверкал на тусклом песке. Сорок лет назад я бы сказал: сверкал, как медуза.

…И в распухнувшее тело раки черные впились…

На обед Дениза обещала сегодня омаров в мадере. Омары – это почти то же, что наши раки. Только мясо их нежнее и неуловимо пахнет морем.

Шестьдесят лет спустя

Издавна весна в Одессе начиналась не тогда, когда в Люстдорфе появлялись первые купальщицы. И даже не тогда, когда вице-король одесских сумасшедших Марьяшес сменял свою старую касторовую шляпу на грязно-желтое канотье. Настоящая одесская весна начинается в тот день, когда на углу Дерибасовской и Ришельевской появляется первый командировочный из Москвы… Приехавший в командировку в свой родной город юрисконсульт Московского совнархоза Петр Васильевич Бачей неожиданно столкнулся с профессором Одесского университета Георгием Никифоровичем Колесничуком.

– Клифт! – сказал Петр Васильевич и довольно крепко стукнул Георгия Никифоровича кулаком по спине.

Вот уже почти шестьдесят лет это приветствие считалось самым шиком на всем протяжении от Большого Фонтана до Дюковского сада.

– Клифт! – ответил профессор и ловко сбил с юрисконсульта шляпу.

– Куда шмалишь? – спросил Петр Васильевич, поднимая шляпу и указкой счищая с нее въедливую одесскую пыль, тонкую и коричневую, как хорошо размолотый черный кофе.

– Сегодня докторскую защитил!.. «Акустическая коагуляция высокодисперсного аэрозоля».

Стыдясь своей интеллигентности, Колесничук говорил грубым и сиплым, так называемым «жлобским» голосом.

– Брешешь!

– Чтоб мне в жизни счастья не видать.

– А я – пайщик! – Петр Васильевич старательно и довольно удачно плюнул на никелированный замочек профессорского портфеля. – Что? Заело? Босявка!