Страница 47

Лицо мадам застыло в недоуменной гримасе.

— Простите, как, мон сир?!

— Самым приличным образом! — Наполеон раздраженно затеребил край сюртука. — Никаких излишеств. Не целоваться, не ласкаться, не щипаться…

— И не хватать за…

— Молчать, месье поручик!

— …за усы, — докончил свою мысль Ржевский.

— Да, у кого они есть. Не надо нас подстегивать, мадам Сисико. Вам ясно?

— О, конечно, мон сир, — наклонила голову мадам. — Я все — таки не первый год…

— Сейчас не время исповедоваться. Приступайте!

— Девочки, а-ле… оп!

Обе куртизанки, смело задрав юбки, легли спиной на приготовленные для поединка ложа.

Наполеон и Ржевский, встав в ногах у своих партнерш, принялись расстегивать штаны.

— O — la — la, — с завистью произнес доктор Луакре, покосившись на поручика. — Beati possidentes… /Счастливы обладающие… (лат.)/

— Мама мия! — поежилась брюнетка. — Да поможет мне святой Антоний!

— Антоний не поможет: он святой, — ухмыльнулся Ржевский. — То ли дело — я… Начнем, пожалуй? — обратился он к замешкавшемуся императору.

— Ммм… — мычал Наполеон, отчаянно роясь у себя в штанах.

— Ищите, ищите. Должен быть.

— Не смейте меня подгонять! Я вам не лошадь.

Видя терзания императора, мадам Сисико отдала блондинке новое деликатное приказание. Маргарита призывно завертела бедрами, закатывая глаза и облизывая вишневые губы.

— О, Корсика! — восклицала она, тиская себя за грудь. — О, корсиканцы! Обожаю!

Жадно созерцая все эти изыски, Наполеон быстро пришел в столь необходимое для предстоящей дуэли состояние духа и тела.

— Барабанщик, на счет «три» — «Марсельезу»! — с воодушевлением крикнул он.

Деревянные палочки взметнулись над туго натянутой кожей барабана.

— Эн!.. — открыла счет мадам Сисико.

Дуэлянты легли.

— Дё!.. Труа!!!

Глава 56. Под грохот «Марсельезы»

— Тра — та — та — та! та! та! та! та-а! та — та! Тра! та — та! та! Тра! та — та!

Барабанный бой, величавое пыхтение Наполеона, ретивое дыхание Ржевского, женские постанывания и вздохи, озабоченное сопение доктора Луакре и мадам Сисико, — вот что составляло причудливую гамму звуков, круживших под сводами царского кабинета, превращенного в альков.

Коленкур, не желавший оскорблять свою нравственность видом голой задницы любимого императора, отошел к окну. Взглянув прямо перед собой, он обмер: над стенами Кремля стояло зарево. На крышах деревянных построек играли желто — красные всполохи. Окутанные черным дымом дома колыхались в искаженном от жары воздухе, словно призрачные корабли.

— Огонь уже так близко? — пробормотал Коленкур. — Или это зарница?

Он протер глаза, и со второго взгляда истинная картина предстала перед ним во всей своей ужасной наготе.

— Пожар! — сипло воскликнул Коленкур, обернувшись от окна. — Господа, Кремль горит!

Но его голос утонул в барабанном грохоте.

Этьен, барабанщик Старой гвардии, всю свою душу отдавал возвышенным ритмам Великой французской революции и колотил палочками с таким усердием, что барабан, казалось, должен был вот — вот лопнуть от натуги.

У Ржевского были свои заботы. Доставшаяся ему куртизанка была столь темпераментна, что возбуждала сверх всякой меры.

— Москва, Москва моя, — твердил поручик, заговаривая сам себе зубы, — люблю тебя как сын, как русский дворянин…

— О, мое солнце! о, русский Казанова!

— Отставить сантименты! Еще раз так взбрыкнешься, нос откушу!

— Не могу, я сама не своя…

— Я не я и лошадь не моя? Ты это брось! Остынь, а то хуже будет.

Но его угрозы еще больше возбуждали куртизанку.

— О, рвите меня! рвите меня на кусочки! сильнее! умоляю… — шептала она в исступлении.

— Пожар, сир! — опять крикнул Коленкур, но от волнения его голос был тоньше комариного писка.

Наполеон даже не повел ухом.