Страница 49

Вернувшись после пожара в Кремль, Наполеон сразу принялся посылать любезные письма в Санкт — Петербург, императору Александру, намекая, что был бы не прочь заключить мир.

Александр не отзывался. Словно воды в рот набрал. Наполеон даже беспокоился, не случилось ли в Петербурге наводнение.

К концу сентября Наполеон уже не находил себе места: раздражался по мелочам, орал на свиту, ел мало, пил много, спал один. В особый гнев его привели найденные афишки Ростопчина, на одной из которых был изображен сам Бонапарт с подписью, рифмующей слово «жопа».

Так и не дождавшись каких — либо вестей от русского императора, Наполеон послал в Тарутино своего дипломата Жака Лористона:

— Мне нужен мир во что бы то ни стало. Спасайте честь!

Промозглым утром Лористон с гусиной кожей и белым флагом показался на русских аванпостах.

— К крестьянину вползла змея… — сказал Кутузов, когда ему доложили о прибытии незваного гостя, и уединился с ним в своем теплом кабинете.

Они устроились в креслах у камина. Посланник Наполеона с важным видом нацепил очки.

— Мартышка к старости слаба глазами стала, — тут же обронил фельдмаршал.

— Что, пардон?

— Я говорю, как доехали, месье? Видно, сильно торопились.

— Почему вы так решили?

— У вас запотели стекла …

— Ммм… мерси, — Лористон стал протирать очки.

Кутузов, прищурив здоровый глаз, невозмутимо наблюдал за суетливыми движениями француза.

— А правда, что генерал Жюно сошел с ума?

— Да, но откуда…

— Причина, конечно, в женщине?

— Нет. Под Смоленском его корпусу не удался обходной маневр. Император был вне себя от гнева. А Мюрат заявил, что Жюно недостоин быть во французской армии последним драгуном. Рассудок генерала этого не перенес.

— Фю — фю — фю… — выдохнул Кутузов. — Что драгуны, что кирасиры — вы, друзья, как не садитесь, всё в музыканты не годитесь…

— Э-э?

— Говорят, Наполеон открыл в Москве театр?

— Да, на Никитской. И выписал артистов из Европы. У нас играет пианист Мартини и поет сам Тарквинио из Милана…

— Ты все пела, это дело, — перебил Кутузов. — Так поди же попляши!

— Пардон?

— Вы, месье, зачем ко мне пожаловали? Пригласить на премьеру или ноги погреть?

— Ваша светлость, я от самого императора Наполеона!

Кутузов склонил голову набок.

— Как император? Насморк больше не тревожит?

— Нет. Но его величество жалуется на варварское поведение ваших крестьян. Они повсюду ловят наших солдат, бьют их дубинами, поднимают на вилы, рубят топорами. Это же дикость!

— Что делать, месье, мы — потомки скифов. И наш народ обращается с вами, как с войском Чингисхана.

Лористон протестующе взмахнул руками:

— Неужели вы не видите отличий между Наполеоном и этим ужасным монголом?!

— Вся разница лишь в разрезе глаз!

Лористон хотел сказать какую — то дерзость, но вспомнив о том, что ему вскоре предстоит возвратиться в продуваемую всеми ветрами, обугленную Москву и держать ответ перед злым как черт Наполеоном, обиженно заявил:

— Французы не жгли Москву. Это все ваш Ростопчин.

— Беда, беда мне с этим фанфароном, — прокряхтел Кутузов. — А с другой стороны, ну погорячился губернатор, с кем не бывает.

— Погорячился?! Город сгорел на три четверти.

— Зато русской водки вам много оставил.