Страница 45

Николай Елин

Владимир Кошаев

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ…

Он шел по улице, высокий и красивый, и прожитые годы еще не лежали устало на его плечах.

А в этот час в городском парке какой-то совсем юный амур, даже не амур, а еще практикант, курносенький и некрасивый, в очках плюс четыре, тренировался в своем амурском деле, стреляя по воробьям. Дело шло не очень успешно. Одна стрела улетела на улицу. Практикант, у которого все стрелы были подотчетны, помчался на поиски и у самых ворот нос к носу столкнулся с Ним. Он окинул амура своим фирменным снисходительным взглядом и равнодушно поддел ногой застрявшую в кустах стрелу. Она описала широкую дугу и плюхнулась в лужу, обдав практиканта брызгами застоявшейся влаги и унижения. И тогда стажер, не помня себя от обиды и зависти к этому плечистому, как семафор, красавцу, поднял из лужи стрелу и пустил ее вслед обидчику.

На этот раз практикант не промахнулся. Семафор вздрогнул, недоуменно огляделся и, словно что-то вспоминая, провел рукой по лицу. И когда Он наконец убрал руку, в глазах его вместо благодушной снисходительности горело пламя сумасшедшей, всепоглощающей любви. Ничего не замечая вокруг, Он повернулся и прямо по лужам, еще раз обдав незадачливого стажера с головы до ног, бросился к ничем внешне не примечательной девушке, с которой равнодушно расстался полчаса назад.

— Это ты? — недоверчиво и удивленно спросила Она. — Ты вернулся? Наверно, забыл зонтик?..

Он стоял и молча глядел на Нее…

Он молчал и краснел целую неделю, а на восьмой день пришел к ней, побледнел и, заикаясь от волнения, сказал:

— Ты знаешь… я… потерял сон…

— Это… это правда? — боясь поверить, прошептала Она.

— Правда… — так же тихо произнес Он. — И сон, и аппетит…

— И сон, и аппетит… — как эхо, откликнулась Она. — Как хорошо… Говори, говори…

— И еще… еще я потерял сердце… У меня ничего не осталось, совсем ничего… Так дальше нельзя… Ты должна понять…

Она поняла и с трепетом отдала ему руку и сердце.

Прошло двадцать лет. Амур давно уже перестал быть стажером, он окончил курсы повышения квалификации и стал Старшим Амуром. Шевелюра его поредела, зато стрелять он научился без промаха и не раз во внутриведомственных соревнованиях оставлял позади своих более молодых коллег. Однажды он сидел в парке на своем любимом пеньке и тщательно обматывал изоляционной лентой старенький, видавший виды лук. Случайно он поднял голову и сквозь решетку парка увидел высокого сутулого мужчину средних лет с равнодушными глазами и без пуговицы на пальто. В одной руке мужчина тащил тюк белья из прачечной, в другой — авоську с двумя утомленно разлегшимися в ней бутылками кефира и капризно упирающимся, то и дело цепляющимся за тротуар батоном. Во всем облике мужчины проглядывало что-то смутно знакомое. Амур наморщил лоб, протер рукавом очки и с радостным удивлением узнал свою первую в жизни мишень.

— Семафор! — прошептал он. — Так вот что с тобой стало…

Стекла очков затуманились. На амура нахлынули воспоминания, и душа его неожиданно наполнилась жалостью и сочувствием к своему старому клиенту.

— Надо помочь мужику, — нарочито грубо пробурчал он, — а то совсем скиснет. Пусть-ка вспомнит молодость…

Амур поднял лук со свисающим с него концом изоленты и по привычке, не глядя, выстрелил. Он знал, что не промахнется.

Прохожий вздрогнул, удивленно огляделся по сторонам, но ничего из ряда вон выходящего не обнаружил. Он пожал плечами, поменял местами тюк с бельем и авоську и, прибавив шагу, заспешил домой. Войдя в квартиру, Он долго с удивлением смотрел на жену, как будто увидел ее в первый раз.