Страница 9

— Что же они там делают?

Маленькая девочка таинственно прошептала:

— Не знаю. Они к нам не приходят. Их там стележет злой дядя Кузмин.

Перед сестрами открылась тихая долина. Пошли.

Глава вторая

Триродов был один. Вспоминал. Мечтал о прошлом. О ней…

Комары томили…

И нарушено было уединение вторжением холодно-чувственной любви.

Пришла. Начала как всегда:

— Я пришла к вам по делу.

И стала раздеваться.

Алкина была человек партийный. Даже раздеваясь, говорила об агитаторах, даже в объятьях думала о пролетариате.

Так и теперь. Расстегнула сзади крючки. Сказала;

— Сегодня к вечеру будет агитатор.

Помолчала. Вздрогнула. Сказала, берясь за лиф:

— Накрыли типографию. Арестовали.

Проворно и ловко разделась. Нагая стала перед Триродовым. Произнесла:

— Сознательные рабочие собираются бастовать на клозетной фабрике.

Подняла руки. Страстный холодок пробежал по ее розовому телу. На лицо набежала краска. Сказала, тяжело дыша:

— Кухарки требуют сокращения рабочих часов. Судомойки тоже.

Помолчала. Зевнула. Тихо прошептала:

— Вы меня приласкаете, Триродов?

Подумал. Спросил:

— Имеете разрешение ЦК?

Нашла юбку. Порылась в ней. Вытащила сложенный вчетверо лист. Подала ему.

Триродов прочитал внимательно лист. Сказал:

— Документ в порядке. Приласкаю. Ступайте в следующую комнату. Ждите меня.

Пошла, блеснув своим ослепительным телом. В дверях обернулась и крикнула:

— На массовке будет говорить товарищ Елисавета.

Скрылась. Триродов прочел две главы из Маркса и пошел к ней.

Улыбнулась страстно. Прижалась к нему. Слегка покраснела. Спросила:

— Вы сегодня будете на заседании трубочистов?

Он утвердительно обнял ее стан.

Последний футурист

Сценка из завтрашнего дня

Молодой человек маленького роста в фуражке министерства народного просвещения тронул меня за рукав.

— Не узнаете? — спросил он обиженно. — Крученых. Помните?

— Крученых? Крученых? Дай бог памяти…

— Забыли? Бывший вождь эгофутуристов. Можно сказать, гремел в свое время на всю Россию…

— Вспомнил! Вспомнил! Это, кажется, ваши стихи:

Дили-бом, дили-бом.

Я пишу стихи в альбом.

Ха-ха-ха, хи-хи-хи.

Я в альбом пишу стихи.

— Мои! Мои! Наконец-то вспомнили. Мне хотели за них Пушкинскую премию дать, да я отказался из презрения к Пушкину.

— Что же вы теперь делаете?

— Служу-с, как видите, в министерстве народного просвещения.

— Давно служите?

— Очень давно. И когда был вождем эгофутуристов, служил. Тоже забыли.

Действительно, я вспомнил, что Крученых, когда был в зените своей славы, служил учителем не то чистописания, не то плавания, не то танцев.

Публика считала его демоном-разрушителем, а он ставил двойки ученикам и вставал при входе инспектора, геморроидального статского советника…

В то время, когда он в Тенишевском училище сбивал с пьедестала Пушкина и лбом избивал столы, он бросал пугливые взоры в публику — не сидит ли там кто-нибудь из учебного начальства…

— Товарищи ваши живы? — спросил я.

— Живы! Эх грустно!

— Отчего же грустно?

— Изменили все. Как говорится у Хлебникова, «другие ему изменили и продали шпагу свою».

— Положим, что это не Хлебникова стихи, ну это не важно. Кстати, где Хлебников?

Крученых вздохнул:

— Хлебников?.. В «Ниве» под рисунками подписи сочиняет.