Страница 56

— Кстати, там будет писатель Железов, — сказал он. — Я хочу вас познакомить. Вы не читали его роман о бдительности? Называется «Братья Ежовы» — исключительно жизнеутверждающая штука! Сильнее, чем «Фауст» Гете! А его повесть «Вошь» о творческой интеллигенции, изданная в Китае тиражом в сто миллионов! На втором месте после портрета Мао.

— Говорят, он сухой и желчный, — сказала Уя.

— Кто вам так говорил? Это пахнет троцкизмом! За такие разговоры расстреливать надо, — добродушно возразил револьверщик, — Лаврентий Виссарионович Железов — наш единственный первоклассный писатель.

Она пошла на лекцию и потом несколько часов гуляла с Железовым. Теперь Уя не могла думать ни о чем, кроме него.

«Он удивительный! — думала она. — Как он сказал о писателе Хрюшкине; «Таких раньше сажали… — Помолчал и добавил: — На кол!» И вздохнул мечтательно и грустно.

А как умен! Как метко определил сущность Онуфрия Христопродаженского — «Пишет белые стихи на белой бумаге, белые грибы любит, белые рубашки и кальсоны носит. Он весь белый и ничего в нем красного нет». И тут же, достав носовой платок, скромно высморкался. А когда Уя спросила, есть ли у него дача, Железов скромно, но твердо сказал:

— Я ненавижу частную собственность! У меня обыкновенная двухэтажная казенная дача.

Она думала о нем до рассвета, потом позвонила по телефону.

— Лаврентий Виссарионович, — сказала она. — Если бы вы знали, какого я о вас мнения!

— Какого, Уя? — нежно спросил он. Она не успела ответить — в трубке раздался треск. Это ревнивая жена Железова, подслушивающая разговор, треснула его чем-то тяжелым по лбу.

«Ужасно, — думала Уя, — такой человек — и такая жена! Ничего, он сильный, он выдержит. И лоб у него должен быть твердый».

IV

Подрывную работу среди творческой интеллигенции Порция Уиски вела в постели. В промежутках между поцелуями она успевала подсказать молодому поэту сомнительную рифму, уговорить художника писать не маслом, а маргарином, композитора — сочинять музыку только в тональности ми минор, а критика подбить на статью, шельмующую Железова. Работы было много, и она не успевала одеваться.

Последним в этот день попался в ее постель крупный писатель для детей младшего возраста. Он обещал ей организовать подпольную выставку картин Стеаринова в детских яслях «Бяка». Мысленно Порция уже сочиняла статью «Юные москвичи приветствуют мрачное творчество Стеаринова».

Узнав о выставке, Уя позвонила Железову и с ним поехала к художнику. Зорко и наблюдательно просмотрев картины Стеаринова, Железов открыл его ящик с красками:

— Не тот колер вы делаете. Ламповая копоть! Лампа прежде всего что дает нашим людям? Свет! А вам ее коптить понадобилось!.. Сажа, да еще голландская! Разве у нас своей сажи нет, что вы лезете за ней в капиталистическую ГЬлландию? Наша ведь гораздо светлее! Мой вам совет — выбросьте на помойку и сажу, и копоть. Почему вы не берете других красок. Вот… берлинская лазурь! Не бойтесь, это наша, демократическая, восточноберлинская лазурь! Она не из Западного Берлина! У нее светлый и теплый тон! Охра золотая! Бриллиантовая, желтая! Вы прошли мимо них и обеднили палитру.

Стеаринов слушал, пораженный до глубины своей измельченной души. «Железов прав, — думал он, — как я мог не заметить этих красок?»

— А что вы думаете о выставке? — спросила Липочка.

— Зачем это?! — спросил Железов. — Дети ясельного возраста еще не окрепли идеологически. Ваши картины могут вызвать у них не совсем правильные эмоции. И это будет использовано вражеской пропагандой. А может быть, и Пентагоном, — добавил он, подумав.

Развязно вошла Порция Уиски. Увидев Железова, она злобно смутилась.

— Господин Железов, — воскликнула она сквозь зубы. — Вы не обиделись на мои критические статьи?