Страница 71

Сейчас я уже немолодой человек: мне восемьдесят четыре года. У меня радикулит и вставная челюсть. За свою жизнь я многое перенес. Вместо галстука я носил тяжелые солдатские штаны. Вместо крем-соды я стал употреблять одеколон «Красная маска», а когда его перестали выпускать, мне пришлось довольствоваться «Шипром». Это все в память о тебе, мой родной город…

Я бы мог родиться и в другом городе, но по теории вероятности родился в этом. Не все в городе моего детства было так лучезарно, но по теории относительности я помню только хорошее. Почему? Наверное, потому, что и за хорошее и за плохое я заплатил сполна по закону стоимости.

Владимир ВОЙНОВИЧ

Так мы живем

В тот день с самого утра Жвачкин словно бы занемог. То ли его сквозняком прохватило, то ли он выпил лишний стаканчик абсенту, большую партию которого намедни завезли в сельпо. Других причин для болезни вроде не было, если не считать, что вчера его, сонного, в борозде переехал трактор.

Пришел Тимофей Грыжа, фельдшер, покопался в Жвачкине и сказал, как отрезал:

— Почки у тебя сносились, Дементий.

— Как это, то есть, почки? — обиделся Жвачкин. — Сколько же их у меня, по-твоему?

— Сколько положено, столько и есть, — дал Грыжа уклончивый ответ. И, подумав, добавил: — Должно, две…

— Тупущий ты, Тимоша, — сочувственно вздохнул Жвачкин. — Подумал бы своей головой. Как же может быть две, когда у коровы две. А у ей сколько ног?

— Четыре, — неуверенно сказал Грыжа, еще не догадываясь, куда клонит Жвачкин.

— Ну вот. А у меня ног вдвое меньше. Так, стало быть, сколько у меня почек?

— По науке — две, — бездоказательно буркнул фельдшер. Но более убедительного довода не нашел…

Поспорили на поллитру мездрового клея…

Спор этот, начавшийся так неожиданно, длился уже, наверное, лет пятнадцать. А недавно председатель колхоза Афонарелли послал Грыжу в район получить на руки рентгеновский снимок. На нем были сфотографированы почки Жвачкина.

Грыжа дважды пересчитал их. Почек было две.

«Сейчас приеду, — размечтался он, — и перво-наперво: «Беги, Дементий, за мездровым клеем*. А он: «С какой это радости мне эа мездровым клеем бечь?» А я ему: «Сколько у тебя почек?» А он мне, как обыкновенно: «Одна». А я ему…

И тут Тимофей остановился. «Поллитру мездрового клею я и сам могу выпить. Не окосею. А разговаривать про чего будем?»

Он зашел в чайную, заказал два по сто пятьдесят абсенту, выпил и задумчиво сжевал рентгеновский снимок.

Жизнь Грыжи и Жвачкина вновь обретала смысл.

Анатолий ГЛАДИЛИН

Пыль в глаза

Толик сел за столик.

Дирижер взмахнул палочкой. Оркестр грянул: «К нам приехал наш любимый…» Официанты выстроились в две шеренги. Подскочил метрдотель, чем-то смахивающий на Джона Дос-Пассоса.

— Толик, физкультприветик! Тут у меня народу поднабежало, я их сейчас пораскидаю.

Зал опустел. В ресторане остались только свои: Николь Курсель и Марсо Марсель.

За окном Москва жила своей обычной жизнью. Продавались «Огонек» и «Советский экран» с портретами Толика. В «Юности» печатался роман из его жизни. Его имя звучало по радио. Во всех дворах мальчишки играли в Толика.

Ничего удивительного.

За девятнадцать лет своей вполне сознательной жизни Толик успел:

1. ПРОЧЕСТЬ:

а) одну книгу — «Гиперболоид инженера ГЬрина»;