Страница 93

«Кому на Руси жить хорошо?» — спрашивал знаменитый поэт Некрасов и сам же отвечал: «Кто до смерти работает, до полусмерти пьет!» В образе бабы Яги — типичной представительницы старшего поколения — воплощены лучшие черты отрицательного героя в начале первой половины середины конца надцатого века. Бабе Яге противопоставлен светлый образ Иванушки-дурачка, в котором сделана яркая попытка показа нового, молодого, передового в борьбе со старым, отжившим, одряхлевшим. Нет, Иванушка-дурачок — не Евгений Онегин! Он не лишний человек. И как всякий буревестник, он любит труд, родную землю и Василису Прекрасную.

«В человеке все должно быть, — сказал известный русский писатель Чехов, — прекрасно!» Задолго до него эту же мысль повторил способный английский поэт Шекспир. Создавая незабываемый образ злодея Яго, он безусловно испытал страшное благотворное влияние неизвестного автора сказки о бабе Яге.

«Чуден Днепр при тихой погоде!» — писала сквозь смех и слезы гордость нашей литературы Гоголь.

В галерее светлых женских образов баба Яга занимает особое место. Вспомним хотя бы Сонечку Мармеладову, войдя в дом которой, моральный урод своего времени Свидригайлов, зажег свечу и увидел на стенах ее комнаты страшные морды клопов. Вспомним несчастную женщину того ясе Некрасова, которая, как известно, все успеет: коня на скаку остановит, в горящую избу вместо своего мужика войдет, помоет посуду, постирает и кучу детей народит. В царской России на женщин никто не обращал внимания. На них ездили верхом помещики. Вспомним хотя бы Анну Каренину.

«Все смешалось в доме Облонских!» — писало зеркало русской революции Лев Толстой. Он родился с 1827 по 1910 год на Ясной Поляне. А когда он умер, дети очень любили слушать сказки, которые он им рассказывал.

Язык бабы Яги простой, мягкий, чистый, короткий, могучий, но не шершавый.

В наше время бабизм-ягизм играет большое значение и имеет большую роль. Сказка стала былью, Иванушка-дурачок — нарицательным, а баба Яга безвозвратно ушла в далекое-предалекое прошлое.

Доля секунды

На легкоатлетических соревнованиях, проводившихся далеко за пределами нашей страны, советский бегун Василий Карпуха занял первое место. Он пробежал дистанцию в рекордно короткое время.

— Как вам удалось достичь столь блестящего результата? — обратился к Василию корреспондент одной из наших газет, когда Василий в тот же день прилетел домой.

— Ну что я могу сказать? Сначала я… значит… побежал… а потом…

— А потом?

— А потом… прибежал!..

— И это что, все? — тоскливо спросил корреспондент.

— А чего ж еще? — простодушно ответил спортсмен.

А на следующее утро в газете был напечатан очерк-отчет о рекордном забеге. Вот он, этот очерк.

«Когда Василий Карпуха вышел на беговую дорожку стадиона Трубадуно, все ему почему-то показалось здесь каким-то чужим, не родным, не близким. Например, зрители, которые оглушительно свистели на трибунах и на чистом зарубежном языке кричали: «Фончер-банчер-тунчер-кло!», «Фончер-банчер-тунчер-кло!», что в переводе на русский означало: «Судью на мыло!».

Василий огляделся: слева от него по второй дорожке должен был бежать Вальтер Кишке — длинноногий и белобрысый парень с умным и решительным лицом студента, восьмой раз идущего пересдавать экзамен. Справа — Джеральдино Лососино, маленький, но резвый итальянец, по профессии не то бухгалтер, не то безработный, и дальше — Джек Макферсон, негр, основной соперник по прозвищу Гага, что в переводе на русский означало: «Черепаха, которая обгоняет на рассвете собаку, в полдень — лошадь, вечером — сайгака, а ночью — молнию».

«Да, борьба будет трудной, — подумал Василий. — А тут еще и ветер, как назло, в спину не дует! И жары тоже нет!..»

Да, в совершенно непривычных, чрезвычайно тяжелых условиях Василию Карпухе предстояло бороться и обязательно легко победить.