Страница 105

Все прощаются о графом Оргасом.

Внятно слышится горний хорал.

Он теперь уже не керогазом,

А, скорей, холодильником стал.

Юлиан СЕМЕНОВ

Мы помним чудное мгновенье

17.17.194… (17 часов 17 минут 17 секунд…)

Штирлиц обладал сведениями, что знание — сила. Именно это помогло ему оставаться человеком среди волков, для которых человек человеку — и волк и вол. Он много знал. А много будешь знать — скоро состаришься. Так, кажется, говорят у русских. И Штирлиц чувствовал себя устаревшим. Ведь он с утра до вечера был обязан смеяться, ходить в бассейн, кататься на машинах, пить коньяк, играть в теннис, нравиться женщинам, кушать бланманже, посещать варьете, ловить форель, носить смокинг — словом, он был обязан вкалывать. По большому счету. На полную катушку. Не переводя дыхания.

Вот и сейчас, засучив рукава, Штирлиц напряженно развалился в кресле. Опять раут. Стол до того заставлен едой, что делалось тошно. Вышколенный слуга неискренне согнулся перед ним:

— Персики, герр?

— Мытые? — машинально спросил Штирлиц по-русски и в то же мгновенье каким-то большим чувством разведчика понял, что промахнулся. И точно — на него в упор смотрел единственный стеклянный глаз лисы Флюгера.

Информация к размышлению (Флюгер): поросенок он самый настоящий, больше никто.

…Штирлиц запамятовал, где видел этот загадочный нордический характер раньше, но, что видел, мог сказать точно, даже не глядя на него, как, не глядя, пригласил его к столу.

— Бельгия?

— Индия.

— Турция?

— Греция.

— Матка Боска?

— Миль пардон.

На мгновенье Штирлицу даже показалось, что они говорят на разных языках.

И опять вышколенный слуга неискренне согнулся — на этот раз перед Флюгером:

— Персики, герр?

— Почем? — неожиданно спросил Флюгер по-русски, и Штирлиц все понял без слов.

— Сороковой?

— Сороковой.

— Пушкинская?

— Елисеевский.

— Три?

— Четыре.

И на мраморных ступеньках дворца Принцессеншарлоттенбюстен Сысой Сысоевич с Абельмановки пожал руку Максиму Максимычу с Семеновской. А в углу устало улыбнулся слуга двух господ — их французский друг кюре Пюре, который временно оказывал бошам медвежью услугу.

Булат ОКУДЖАВА

Дневник кавалергарда

(По мотивам романа «Свидание о Бонапартом»)

…До двадцати пяти годков я токмо и занимался тем, что пуще огня боялся смерти. А потом меня начали преследовать болезни, закрутилась бесконечная маета по лекарям, и уже недосуг было помнить о косой. Болезни возникали с такой частотой, что я еле успевал заносить их истории в свой скорбный лист.

1 июля. Вступил радикулит. Его я честно заработал в седле. Причиной тому — положенная на седло вышитая мелким бисером подушечка, подаренная на прощание героически захваченной мною в полон парижской шансонеткой Сюзанной 1Ъфрэ. При расставании со мной сия представительница сего прекрасного пола столь обильно рыдала, что подушечка сделалась сырой от слез. От этой сырости — присутствие радикулита.

2 июля. Сегодня хотел было лихо вскочить на коня, да помешали мои шпоры — шиловидные разрастания костной ткани в области пяточного бугра.