Страница 6

— Не встревай не в свои дела!

С этого момента вражда между шефом и Федькой крайне обострилась. Если к какому-нибудь банкету Федька делал даже чудо-салаты и диво-закуски, шеф его никогда не хвалил. Случалось, девушки-поварихи упросят Федьку что-либо спеть. В гулком холодном цехе прекрасно звучал его баритон — вся кухня невольно затихала. У кого-то срывалось:

— Хорошо поет!

— Как волк, — ронял Иван Афанасьевич и уходил из кухни в зал.

И в новогодний вечер Федька, как всегда, выкинул коленце, попросил шефа отпустить его пораньше: у него, видите ли, выступление на телевидении. «Иди, ради бога, иди! — сказал с надрывом Иван Афанасьевич. — Какая от тебя польза!» Это было явно несправедливо! Если говорить честно, перед самым ужином, когда уже все закуски на столах, работы у поваров не так уж много — только жаркое разогреть! Ведь вскоре и сам Иван Афанасьевич, придирчиво осмотрев столы, ушел домой, к своим гостям, среди которых, как я уже подчеркнул, был и я. И не в первый раз. Тут меня сразу же удивило то, что Лена, обычно встречавшая Новый год в своей молодежной компании, была сегодня здесь, с нами, людьми пожилыми — дядями, тетями, соседями и друзьями родителей. О еде я говорить не буду, произносить тосты за столом как-то не пришлось. Лена включила телевизор да так и не сводила с него глаз. Сначала выступали московские знаменитости, затем начался рапорт передовиков нашей области. И, представьте, среди них оказался и Федор. Отчаянно интригуя, красавица дикторша спросила:

— Правда ли, Федя, что ты получил премию на конкурсе?

Федя не отпирался.

— А правда ли, что тебя пригласили на работу солистом в областную филармонию?

Федя опять что-то промямлил. Зато Иван Афанасьевич сказал громко, с явной радостью:

— Слава тебе, господи! Не будет понапрасну у нас место занимать!

— Помолчи, папа, — прошипела Лена.

А Федя начал петь. Не знаю, может, они сговорились, но певец смотрел с экрана только в тот угол, где сидела Лена, и с дикой, я бы сказал, вулканической страстью пел:

Хочешь, пройду я кручей горной,

Хочешь, взлечу я к туче черной…

И казалось, если Лена только шепнет: «Давай!» — Федор взовьется, прошибет крышу телестудии и вонзится в тучу. Всех нас даже жуть охватила, когда с леденящей кровь угрозой спел он последний куплет:

Шел я сквозь вьюгу, шел сквозь небо,

Но я тебя отыщу все равно. Все равно.

Тут все притихли. И я почувствовал, даже до сидящего рядом со мной Ивана Афанасьевича дошло: от этого рыжего так просто не отделаться. Тут же в коридоре раздался телефонный звонок. Мы сразу догадались: звонил солист, потому что Лена ринулась туда, как на пожар. И пока в коридоре шло долгое воркование, лицо Ивана Афанасьевича изобразило все фазы человеческого страдания. А что он мог сделать! Но вдруг он встал и пошел в коридор. Чтобы погасить семейную распрю, за ним ринулся и я. Но, к крайнему моему удивлению, он решительно вырвал из руки Лены трубку и сказал:

— Это ты, Федор? Что же, всю ночь собираетесь по телефону беседовать? Лучше уж ты сюда иди, чай, телецентр рядом.

Иван Афанасьевич повесил трубку, а Лена посмотрела на него как на волшебника. Но самое удивительное случилось потом, когда пришел Федор. Иван Афанасьевич встретил его в коридоре очень приветливо и тут же свою радость объяснил.

— Очень рад, — сказал он, — давно пора тебе перейти в филармонию. И тебе там будет хорошо и нам спокойно!

Но тут его огорошил Шарагин:

— Напрасно радуетесь, Иван Афанасьевич. Никуда я не пойду. Не так уж я глуп, чтобы не понимать: удивительный я солист только до тех пор, пока я повар, а как только пойду в филармонию, среди мастеров сразу окажусь десятиразрядным. У меня с музыкальностью слабо и голос неустоявшийся. Нет, я навсегда, на всю жизнь останусь поваром! — И тут этот рыжий змей ввернул: — Конечно, не таким, как вы, Иван Афанасьевич, но все же поваром, который любит и знает свое дело. Скажете, нет?

Иван Афанасьевич даже остолбенел от такого неожиданного хода. Минуту он молчал, затем шагнул к дверям столовой и сказал гостям:

— Подвиньтесь немного, товарищи! Честь и место Федору Кузьмичу! А в голосе его слышалась обреченность.

ШОРТЫ