Страница 3

Он оскалился, с ненавистью посмотрел в глаза Покобатько и провел ногтем большого пальца правой руки по передним зубам — жест азиатской клятвы, который он видел в кино.

— Я тебе этот финт с аспирантурой не прощу, запомни! Рано или поздно, но фраернешься ты на чем-нибудь, и тут тебе амба! И это и все другое разом всплывет! За каждым шагом твоим, гадина, следить буду! Жизни не пожалею, но найду на тебя концы… Не уйдешь, тварь. Ты меня понял? — прошипел Сайкин, страшно кося глазом.

— Хорошо, — спокойно сказал Покобатько. — До свидания.

Сайкин промолчал, с ненавистью глядя на него. Он ждал. И дождался. Какая-то едва уловимая тень мелькнула на бетонной морде аспиранта, какое-то едва уловимое сомнение отразилось во взоре, какая-то чуть заметная неуверенность показалась в плечах… Он хотел что-то уже сказать Сайкину, но передумал. Он ушел, но этой секундной паузы было уже достаточно, и Сайкин вышел из института в превосходном настроении. Он поехал к старому школьному товарищу. У того в маленькой квартирке, на кухне, где сушились детские вещи, они выпили водки, поговорили. Сайкин все рассказал, тот все понял, искренне пережил за Сайкина, и вечером Сайкин вернулся домой.

Он поступил в какую-то контору, честно служил, не хвастал какими-то своими знаниями, да и то, что знал, вскоре позабыл. Ребята вокруг были очень хорошие, чем-то похожие друг на друга — незлобивостью и отходчивостью, открытыми взглядами, судьбами. На дни рождения и праздники покупали вскладчину вино и торт, и было очень весело и хорошо. Когда у Сайкина умерла мать, помогли. В самые страшные первые минуты молча были рядом, и все они были очень похожи на него и непохожи на Покобатько. Женщины старались казаться привлекательными, и их усилия и средства, к которым они прибегали, вызывали чувство товарищеского сострадания. И из-за этого они были милыми и нежеланными.

В жизни его было несколько случайных связей и даже один раз, в отпуске, ему отломился экзотический роман с иностранкой. Это было в Ленинграде. В отпуск Сайкин приехал туда, чтобы сходить в Эрмитаж, осмотреть город, о котором столько слышал и где никогда не был. В гостинице, куда он, к удивлению своему, легко устроился, он оказался в уютном, почти роскошном одноместном номере.

В соседнем номере, как оказалось, поселили двух молодых туристок из Финляндии. Вечером, когда Сайкин лег спать, дверь его комнаты скрипнула и в полосе света показалась фигура женщины. Видно было, что женщина эта где-то выпила и выпила крепко. Она постояла минутку, потом зашла в туалет. Сайкин с интересом ждал, что будет дальше. Выйдя из туалета, женщина вошла в комнату. Она что-то негромко говорила на незнакомом языке, тихо смеялась и иногда напевала какие-то отдельные фразы. В этом счастливом состоянии она стала раздеваться, бросая вещи прямо на пол. Потом подошла к кровати, в которой лежал Сайкин, и легла под одеяло. Обнаружив под одеялом Сайкина, она сказала «о!» так искренне радостно, как человек, встретивший приятеля в чужом городе. Она обняла потрясенного Сайкина и подарила ему лучшую ночь в его жизни.

Утром они вместе позавтракали, и в ресторане он случайно встретил Покобатько. Покобатько с завистью посмотрел на финку. Он сидел у окна и ел жесткий шницель с тушеной капустой. За эти годы он стал почти квадратным. На нем был черный костюм и белая рубашка. Узел галстука был как у дипломатов на фотографии в газете.

Финка уехала. Сайкин махал вслед автобусу.

Вернувшись в гостиницу, он опять увидел Покобатько. Тот стоял в вестибюле, наверное, дожидался кого-то. Сайкин подошел к нему.

— Шпионишь за мной? — сказал Покобатько. — Ничего, много не нашпионишь, чтоб тебе повылазило.

В душе Сайкин удивился такой реакции, но и виду не подал и, продолжая давно забытую игру, смерил Покобатько холодным, неприязненным взглядом. За эти годы он совсем забыл своего удачливого конкурента, забыл слова, которые сказал ему тогда. Для него это было эпизодом, шуткой. Ему и в голову не могло прийти, что и через десять лет человек будет помнить и думать об этом.

— Я знаю, собака, — сказал Сайкин, — как ты, не брезгуя ничем, защищал докторскую, знаю, скольких ты закопал и продал! Но помни: есть грозный Судия — он ждет! Откинет копыта твой высокий покровитель, и мы все растерзаем тебя!