Страница 4

Сиделец Лева, условно освобожденный от сидения, бежал ради спасения условности расчетливо и экономно. Блудный сын гор старался не бежать, а быстро идти, ухитряясь как-то сохранять кавказское достоинство и презрение к врагу.

В обнаженном осеннем лесу стало ясно, что шансы уйти от крупного разговора у шайки подрывников значительно уменьшились. От основного массива леса их отрезала мобильная часть мстителей во главе с собственником Перепоевым, другая часть блокировала выход из оврага. Оставался один шанс — попытаться через кусты и болото уйти в глухой сосновый бор. В топком болоте стало понятно, что спринт перешел в основательный марафон и что противник, не злоупотреблявший нарушениями режима, становится все ближе и ближе к намеченным мероприятиям. Хорошо знавший это болото Елистратов решился на последнее средство — по его команде все залезли в грязный и смрадный бочажок, где, сидя по горло в болотной жиже, ожидали, когда преследователи пройдут мимо.

Все так и случилось бы, наверное, если б на сидельца Леву вдруг не напал внезапный чих. Трясущимися руками Семен сломал медвежью дудку и сунул каждому в рот пустотельный стебель. Без лишних слов шайка опустилась на дно, только немного гудела трубка Федутто, он, как всегда некстати, пытался рассказать, что его жена — директор столовой — однажды оставила его наедине с котлом борща, и он — Федутто — съел весь борщ за один вечер…

Темной ночью выбившаяся из сил компания достигла заветного бора, где Семен Елистратов первобытным способом запалил костер. Грязные, всклокоченные и оборванные, они прыгали вокруг костра, выдирая из глубин одежды и волос пласты засохшей болотной корки. Заблудшие ягодницы из соседней деревни — баба Груня и тетка Марфа — шли на огонь костра и, когда выбрались на поляну, просто остолбенели.

Шайка голых мужиков бесовского вида с диким вытьем рвала на себе волосы и со скрипом чесала ногтями покрытую коростой кожу. Срамной вид и нечеловеческие проклятия еще, может, не так сильно потрясли бы ягодниц, но в довершение всего Федутто уронил в костер свою куртку, в кармане которой оставался неиспользованный аммонал, с детонатором.

Взлетевшие вверх головешки и столб черного дыма превратились потом в рассказах Марфы в стартовую площадку дьявольской ступы, отправившейся на ведьмин шабаш. Самыми страшными клятвами божилась Марфа, что самолично видела, как грызлась нечистая сила и волосатый сатана плясал около костра лезгинку. Баба Груня ничего не рассказывала, а только начинала мелко трястись, когда ее спрашивали об этой истории. Заметили только, что она усердней стала посещать церковь и горячо отмаливать грехи молодости.

ПОСЛЕДНЕЕ МОКРОЕ ДЕЛО

Старый дед Макар, сидя на завалинке, задумчиво ковырял в зубах. Эта привычка осталась у него еще с поры батрачьей молодости, когда сытый и потный мироед Мандросов после своих кулацких щей с убоинкой выходил на мир хвастать застрявшим мясом в «лошадиных» зубах. Макар тогда садился напротив паука-эксплуататора и тоже начинал ломать щепки, громко ругая вязкую говядину…

Нынче у Макара мясное не выводится в избе, из коробков со спичками можно пирамиду построить, но почти нет у него самого главного — тех самых зубов, которыми можно грызть мясо и в которых можно потом поковыряться спичкой.

Только рыба была еще по зубам Макару, а от юшки из свежего линька впадал он в почти божественную блажь.

— Слышь ты, Сенька, — остановил Макар проходившего мимо Елистратова, — сказывала мне Катька, что вроде водку такую в магазины привезли, «джином» называется, дух от нее крепкий, все равно как скипидара глотнешь…

Как и все горькие пьяницы, Семен оживлялся тотчас, лишь речь заходила о выпивке или была близка перспектива наполнить стакан. Две пустые бутылки из-под этого самого джина, найденные им около магазина, представляли собой единственный капитал предполагаемого опохмелочного мероприятия.

— Тебе-то что? — резко притормозил Елистратов возле деда и беря сразу быка за рога.

— Вот я и говорю, — таинственно начал дед Макар, — за ушицей из линька можно было б и усидеть такую «джину»…

— Две, — отрубил Семен, — две тащи, дедок, мне одна кислота дороже станет.

— Какая еще кислота? — удивился дед.

— Борная, деревня ты темная, — заговорил рифмой повеселевший от сладостных предчувствий Семен. — Мне один знакомый литру этой кислоты достал, я ее за бочку коньяку не выменяю.