Страница 8

— Если бы знал дядя, какую он упустил возможность! — захохотал Сербин, но вдруг стер улыбку с лица, подозрительно спросил: — А ты что, Уголовный кодекс в обеденные перерывы зубришь?

— В глаза не видел я того кодекса. Лектор один балакал…

— Плоды просвещения, значит. Ну, ладно. Пойду-ка я побреюсь, пока гостя нет.

И Сербин ушел. А вскоре пришла Надя, принесла ужин.

— Куда поставить-то? — спросила она.

— Сюда, дочка, — ответил Огнецвет и очистил стол. — Тарелки и бутылки на стол ставь, а чарки мы и в руках подержим.

— И что за привычка у мужчин! — вздохнула Надя, расставляя посуду. — Чуть что — сразу за рюмку, а то и за стакан. Охота вам горечь эту хлестать!

— Нужда заставляет, дочка. Для дела требуется.

— А вы не пейте. Сходите лучше в музей.

— Про те музеи я уже информирован.

— Ну, тогда в театр или кино. А то, хотите, я вас с хорошими людьми познакомлю? Вот рядом профессор живет. Так интересно про планеты разные рассказывает! А еще есть инженер, новый причал у нас на Унже строит… Хотя нет, с инженером познакомить не могу.

— Почему?

— Инженер — женщина.

— Ну вот, бачишь, какое кино получается? Чуть не навела старика на грех… И чего ты, дочка, хлопочешь так? Ведь есть у меня тут друг-приятель.

Надя немного замялась, потом нерешительно произнесла;

— Этот сосед ваш, Сербин, очень противный! Не якшайтесь с ним.

— Рад бы, да нужда по пятам идет и в спину подталкивает. Нужда, дочка…

Договорить они не успели: вошел Сербин.

— К брадобрею очередь, как за холодильниками. Плюнул я и ушел, — сказал он. Потом посмотрел на часы и обратился к Наде: — А работаете вы с опережением графика.

— Когда горячее приносить? — спросила Надя.

— Ждите моего сигнала, крошка. Думаю, дойдет дело и до горячего. Как полагаешь, знатный представитель великого колхозного крестьянства?

— Дойдет, непременно дойдет! — ответил Огнецвет. И многозначительно добавил: — Дело такое, что без горячего неможно!

ОБРУЧАЛЬНОЕ КОЛЕЧКО

Рассказ Семиструнной гитары

Я принадлежу Екатерине Павловне Кравцовой. День-деньской вишу на гвоздике и пыль собираю. А работаю по вечерам. Особенно когда гости у нас. Вот и когда пришел Кузьма Лукич Лупаков, я была в руках у хозяйки. Она не спеша перебирала струны и напевала:

—  Гитара милая, звени, звени…

Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,

Чтоб я забыл отравленные дни,

Не знавшие ни счастья, ни покоя…

Помню, гость коньяку выпил, у него было прекрасное настроение.

— Хоть и грустные песни поешь, Катерина, а все хорошо. Настоящая в них грусть, отечественного происхождения. Не чета иностранщине. А эти вуги-буги не одобряют. Теперь вот еще какой-то эдисон появился.

— Буги-вуги, Кузьма Лукич. И не эдисон, а мэдисон. Хочешь послушать?

Хозяйка положила меня на тахту, включила магнитофон и пустилась в пляс. А Кузьме Лукичу не понравилось:

— Перестань кривляться, Катька! Не идет это тебе!

И вот уже выключен магнитофон, хозяйка падает на тахту, а я со звоном лечу на пол. Встревожился Лупаков:

— Что с тобой, Катюша?