Страница 31

— Слышь, Матвей Лазаревич, Гоша-то мой в начальники вышел. Конструкторским бюро будет заведовать.

Матвей окинул юношу оценивающим взглядом и сказал:

— Ну что ж, хлопец башковитый! А теперь при деле будет. Может быть, и тебе какая-нибудь копейка отломится. Не все же из деда тянуть…

И ушел, громко хлопнув дверью.

Гоша, закончив уборку, удалился в свою комнату, чтобы привести в порядок записи лекций, а Фотий Георгиевич включил телевизор. Но посидел он не больше получаса. Накинул бушлат и вышел в сад. Нехорошо было у него на душе. Чувство радости от успешно исполненного поручения и новости, которую привез из института внук, как-то сразу померкло и растаяло. «Принесла же нелегкая этого проклятого мясника!» — зло подумал ветеран.

Не любил он Матвея Канюку. Фотий Георгиевич не мог сказать даже самому себе, отчего возникло это недружелюбное чувство, но, чем дальше, тем больше оно росло в нем и крепло…

ГЛАВА ВТОРАЯ,

излагающая публичную лекцию Кая Юльевича Диогенова, прочитанную им по возвращении в лоно ЖСК «Лето»

Эту лекцию Кай Юльевич прочитал не по собственной инициативе. Теоретик, как и большинство его научных коллег, предпочитал творить в кабинетной тиши, елико возможно избегая гласности. К тому же, как помнит читатель, Диогенов еще после первой лекции, прочитанной на учредительном собрании ЖСК «Лето», дал себе слово избегать публичных выступлений перед галаховской аудиторией. Обстоятельства, однако, вынудили его изменить этому решению.

Однажды утром хозяйка Диогенова, вернувшись с рынка и вынув из авоськи мясо, сказала:

— Мясник Матвей совсем с ума спятил. Завернул бульонку в евангелье!

Кай Юльевич насторожился. Это был условный знак: если хозяйка принесет мясо, завернутое в листы какой-то книги с болгарским текстом, который она по невежеству принимала за церковнославянский, значит, возник важный повод для встречи.

Озабоченный Теоретик быстро оделся и направился к рынку. В безукоризненно сшитом светлом костюме, с перекинутым через плечо ремешком фотоаппарата, он напоминал дачника, беспечно фланирующего по поселку. Потолкавшись для вида в овощном ряду, поглазев на румяных молодок, продававших в глиняных крынках, кувшинах и огромных эмалированных ведрах сметану, ряженку, творог, Диогенов проскользнул в узкий проулок между примыкающей к рынку кирпичной стеной гаража и рядом фанерных киосков. Затем тихо постучал в одну из дверей.

— А там открыто! — раздался из-за двери голос Матвея.

Диогенов вошел. В лавке стоял удушливый запах крови, горелой кожи и шерсти. Повсюду на полках валялись куски говяжьего мяса.

Матвей накинул на дверь крючок, выставил наружу таблицу «Перерыв на обед» и захлопнул окошечко. В лавке стало еще сумрачнее.

Диогенов оглянулся. Канюка пододвинул ему табуретку и сказал:

— Присаживайтесь, Кай Юрьевич. Не хотите ли выпить?

Диогенов поморщился: вот неприятная перемена, происшедшая с Канюкой за то время, пока они не виделись, — Матвей стал пить. И, зная, что ему сейчас предложат, Диогенов сказал:

— Днем я водку не пью.

— Правильно, не пьете, я запамятовал, — промолвил Матвей. Потом достал из деревянного шкафчика початую уже бутылку, налил три четверти стакана. В газетном свертке лежали соленые огурцы. Матвей выбрал самый большой, положил его на деревянный брус и, высоко взмахнув топором, разрубил огурец на две абсолютно равные части.

— Как глазомер? — спросил он Теоретика.

— Глазомер идеальный, — ответил Диогенов.

Матвей залпом выпил водку и захрустел огурцом.

Диогенов почувствовал аромат чеснока, укропа, черносмородинового листа, и у него засосало под ложечкой: из-за срочного вызова он был вынужден прервать только что начатый завтрак.

— Вот какие дела, Кай Юрьевич, — сказал Канюка, закусив, — надо взбодрить народ. И указать ему пути. Ведь мы, кажется, так договаривались?

— Договаривались.

— Народ опять вокруг нас подобрался подходящий, поселок уцелел. Развернуться есть где. И люди уж начинают пытать меня: чем, мол, займемся, Матвей Лазаревич? Правильно пытают. Помнится, мне один знакомый черкес говорил: «Если ты, Матвей, сделал бурдюк, наполни его вином или, в крайнем случае, кумысом, иначе пропадет твой бурдюк». Понимаете, к чему я клоню?